Напарник

Для большинства из нас, я думаю, легче признать,

что мы делали что-то плохо, чем то, что где-то мы

оказались дураками

Стивен Кинг «11/22/63»

Сон отходит на второй план лениво, неохотно, отползает в сторону подобно откормленному коту, которого прогнали с пригретого места. Такого же, что теперь постепенно остывает под пальцами на простыне. Питер ощупывает ее в поисках того, кто должен лежать рядом и занимать свою долю уютного пространства, образовавшегося здесь ночью. Обеспокоенно сгоняет сонное марево, но быстро успокаивается от звука льющейся воды в душе и еле слышного бормотания, скрытого за ней. Стайлз намыливает голову и тихо напевает себе под нос что-то неразборчивое, периодически отплевываясь от пены, лезущей в рот. Картина встает перед глазами живо и ярко, будто Питер наблюдает это воочию. И тут же становится частью вновь навалившегося легкого утреннего сна, от которого не так-то просто избавиться, когда никуда не надо идти, некуда торопиться. Все, что ему нужно, уже есть в пределах досягаемости. Все, чему он будто заново учится радоваться. Так словно остановился на привал после долгого изнурительного пути. Позади осталось столько ненужного, лишнего. От чего, казалось бы, трудно отказаться, но на деле достаточно просто. Питер улыбается сквозь сон, раздумывая, стоит ли ему встать и присоединиться к незатейливым водным процедурам. Возможно сделать их более занятными... Выбирая, проснуться ли ему окончательно и составить Стайлзу компанию в душе, или позволить себе еще немного побыть в этом блаженном хорошо, которое он испытывает просто от осознания себя здесь и сейчас, Питер пропускает момент, когда вода перестает шуметь. Лениво приоткрывает глаза после хлопка двери и наблюдает. Волк, давно уже проснувшийся и в своем вечном желании контролировать обстановку, радостно приподнимает уши и оскаливается. Питер все еще чувствует его слишком близко, почти так, как оно и должно быть. Но все еще не готов составлять с ним что-то единое целое, хотя и понимает, что это правильно. Что это нужно. Что возможно Стайлз пытался донести до него именно это тогда, просто выбрал неверный способ. Не сейчас. Сейчас он расхаживает по комнате, натирая голову полотенцем, и больше на нем нет ничего. Остаточное ощущение его обжигающей кожи на теле приятно поддразнивает. Как и капелька воды, собравшаяся у него на животе и медленно стекающая дальше по лобку, путаясь в коротких вьющихся волосках. Питер закидывает руки за голову и оглаживает взглядом еще влажное после душа тело, задерживается на бедрах, где с внутренней стороны нежно и соблазнительно, и хочется дотронуться и обхватить покрепче. Поднимается обратно к подтянутому животу и следует дальше к груди и расслабленным плечам, шее и хитро приоткрытым губам. И наконец застывает в теплом взгляде. Все это тело усыпано теперь не только родинками, но и четкими следами от поцелуев, запечатлевшими нежность ушедшей ночи. Питер хотел бы, чтобы их было еще больше. Ничто не помешает ему осуществить это. Ничто не отнимет и не украдет этого. Потому что это уже свершившееся. Несколько раньше, чем он позволял себе надеяться. Много позже, чем он на самом деле желал. Но не было бы более идеального стечения времени, обстоятельств и чего угодно еще, чтобы получить это. Стайлз перекидывает полотенце через спинку кресла и выглядит слегка смущенным, но не от своего обнаженного тела. Просто в свете дня прошедшая ночь становится для него реальностью. Солнце делает их связь окончательно настоящей, завершенной. И такой правильной. А еще он выглядит знающим. Питер не мог бы сформулировать это как-то иначе. Но раньше Стайлз казался ему сомневающимся, неприкаянным. Беззащитным. Нельзя сказать, что это ушло из него полностью. Но видоизменилось так, что теперь Питер не чувствует себя каким-то нарушителем в его обществе. Больше не нужно прятать свои желания от него. И от себя... Он чуть сдвигается на кровати, легонько похлопывает по освободившемуся месту рядом с собой. Потому что небольшое расстояние между ними начинает казаться изнурительным. Стайлз усмехается и присаживается, сразу нагибаясь для поцелуя. Совсем коротенького и почти невинного. Чтобы потом уткнуться носом в сгиб шеи и умилительно засопеть туда. Его нежность больше не похожа на первый несмелый солнечный луч весной. Теперь она освоилась и уверенно распространяется вокруг. Мягкая и теплая, почему-то такая тихая. Удивительно, что за все это время Стайлз умудрился не произнести ни слова. Как будто тоже еще не отошел ото сна. Или хочет снова в него забраться. - Я думал душ принимают, чтобы взбодриться, - со смехом говорит Питер, зарываясь пальцами в его влажные волосы. - Да, но ты такой приятный, я могу передумать? – он притискивается и закидывает одну ногу, Питер тут же ухватывается за нее свободной рукой. – У оборотней бывает бессонница? Тебе знакомо чувство, когда сонливость приходит вслед за полуденным солнцем? Это так соблазнительно, восполнить недостающее и проспать весь день, - Стайлз посмеивается ему в шею и прихватывает губами. – Но это дилемма. Кажется, я хочу, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас. То есть, ты же понимаешь, что не можешь отказаться? – он все еще прячет лицо, но Питер уверен, что оно целиком и полностью принадлежит хитрому засранцу. - Как бы я мог, - Питер усмехается, чуть сжимает его шею у основания, пробегается пальцами по спине, насколько дотягивается. Но не достает до желанных ягодиц. – Ты такой непостоянный, дорогуша. - Перестань, ты уже привык. Тебя это забавляет, - Стайлз приподнимается и забирается на кровать, нависая над ним. Глядя потемневшими глазами, в которых нежность перемешивается с желанием. Запах этого желания становится настолько густым, что хочется укусить его. – Уступи мне место, - он вздергивает брови. - Не хочешь, чтобы и я сходил в душ? – Питер обхватывает его за талию и легко переворачивает, подминает под себя. - Ты был там ночью, совсем недавно. Даже зубы почистил, насколько я помню. Гребаный эстет. Но это не останавливает тебя, когда ты чего-то хочешь. Ты всегда получаешь, что хочешь, - он смеется и шутливо отталкивает Питера от себя. Свешивает с кровати руку и шарит на полу. – Ты был со мной таким правильным все это время. Хотя у тебя было столько возможностей воспользоваться положением. Я бы не сопротивлялся. Не могу вообразить такую ситуацию, в которой я бы сопротивлялся... Я пришел вчера, чтобы быть с тобой, а ты все боялся сделать мне больно. И сейчас как будто боишься. Конечно я не могу читать тебя, я не волк. Но я слышу твою песнь в прикосновениях. Она редкая и всегда обрывается, но, когда она есть, я знаю. Твои желания, тебя. Думаю, это достаточно откровенно... Ах, вот она, - он достает брошенный вчера тюбик смазки. – Сядь, смотри на меня. Но не прикасайся. Достаточно. Питер отодвигается, поглаживая напоследок его бока и неохотно убирая руки. Вчера он не думал, что его желание было настолько явным. И что оно воплотится так быстро. Что Стайлз захочет давать ему все, о чем попросишь. Или даже не попросишь. Легкое смущение все еще отпечатывается на его лице, когда он согревает смазку в руке. Взгляд прикипает к его блестящим пальцам, находящимся в вечном движении. И Питер рвано выдыхает, когда они обхватывают пока еще не полностью готовый член Стайлза. Хочется оттолкнуть их и обхватить его губами. Но Питер не двигается, он знает, что после ему будет позволено и это. Видит это в темных затуманенных надвигающимся желанием глазах. Будто смотрит на затянутое тучами небо в преддверии грозы. А может и самой настоящей бури... Стайлз ласкает себя неспешно, хотя в сбившемся дыхании уже угадывается его вечное нетерпение. Пальцы скользят по члену медленно, изредка задерживаясь на головке, обводя ее по кругу и снова устремляясь вниз, зажимая основание. Наблюдать за этим мучительно хорошо. Питер уже возбудился ровно настолько, чтобы трахнуть его, как он и просил. Но кажется Стайлз не позволит сделать это так быстро. Ну конечно, маленький мстительный... Рука замирает и скользит дальше, между раздвинутых ног. Стайлз дышит уже довольно громко и часто, хаотично. Покусывает и облизывает губы, одновременно сгибая ноги в коленях и раздвигая их шире, чтобы лучше было видно. Но сам смотрит только Питеру в глаза, прежде чем откинуться на подушку. Какое-то время, несколько секунд, Питер еще сосредоточен на его лице, вздрагивающих ресницах и припухших раскрасневшихся губах. Но быстро возвращается вниз, туда, где пальцы раздвигают ягодицы, оставляя на них блестящие следы смазки. Где нежное отверстие желанно открывается перед ним. Не пошло, но действительно предельно откровенно. Как бы я только мог хотеть. Он ласкает взглядом пальцы и немного злится, когда один из них оказывается внутри Стайлза. Как он стонет при этом, как приподнимает бедра, проталкивая его глубже. Был ли он таким, когда делал это один, когда никто на него не смотрел. Когда я не смотрел. Был ли таким с кем-то еще. Позволял ли смотреть на себя... Питер не выдерживает и наклоняется, чтобы поцеловать его. И старается не быть грубым, не быть тем, кто требует. Потому что получает сейчас ровно то, в чем нуждался. Чтобы рассмотреть своего человека со всех сторон, добиться от него той уязвимости, которая так влекла и манила с самого начала. Увидеть его таким и запомнить. - Я просил не прикасаться и смотреть, Питер, - задыхаясь шепчет Стайлз, отрываясь от его губ. – Не будь козлом, для кого я... все это делаю. - Скажи мне, - он не может обуять своего эгоистичного желания обладать, быть единственным. – Только я это вижу? Только для меня ты показываешь себя? Только я это получу? - Знаешь, опасно задавать... такие вопросы... когда ты тот, кто отличает правду от лжи... Слышит ее в сердцебиении... – его губы подрагивают, глаза широко открыты. – Ох, я хочу уже к тебе, но еще не все... Питер. Конечно только ты. Для кого бы еще я стал... дрочить и трахать себя пальцами... И стараться не кончить, потому что ты на меня смотришь, и это просто нестерпимо, - это правда. – Прекрати смущать меня, мудак, - это так нежно, что смешно, но Питер не смеется. Он возвращается на свое место, чтобы еще немного последить за утопающими во вздрагивающем теле пальцами. Настолько мучительно медленные. Так контрастируют с загнанным дыханием и срывающимися то и дело стонами. Достаточно горячо, чтобы желание наконец прикоснуться и поучаствовать стало практически невыносимым. Настолько, что по телу Питера проходит волна предвкушающей дрожи. Пальцы поворачиваются и сгибаются, а измученное тело перед ним трясется, но не позволяет себе разрядки. Кажется, я видел, все, что хотел. Питер кладет свою руку поверх его, останавливает. Тянет за запястье. Пальцы вскальзывают вместе с возмущенным прерывистым стоном. Пахнут смазкой и отсроченным желанием. Питер прикусывает их и отпускает. Смотрит на Стайлза, охватывает его взглядом целиком. Он весь такой горячий, податливый. Захваченный своим желанием. Но если взять его сейчас, то это закончится слишком скоро. И Питер знает, как продлить это, чтобы Стайлз получил свое удовольствие. А потом получил его еще раз. Он склоняется между раздвинутых ног, облизывает так надолго оставленный без внимания член. Конечно, это не даст Стайлзу возможности терпеть. Обхватывая губами головку, Питер довольно стонет. - О боже! Не надо! Я хотел... Ах ты... сволочь... те... – окончание теряется, и Стайлз несчастно, но при этом и радостно всхлипывает. - Не прикидывайся, что не ожидал этого. Мне всегда казалось, что в твоих оскорблениях присутствует сексуальный подтекст, - задумчиво говорит Питер, ненадолго отстраняясь. – Теперь я абсолютно в этом уверен. Даже не знаю, что я буду делать, если ты и впредь будешь постоянно обзываться... - Зря ты это... Не думай, что я... не воспользуюсь, - он улыбается и нетерпеливо ерзает. - Вот это коварство, - усмехается Питер. Он немного отвлекается на нежное бедро, зацеловывает его и возвращается к члену. Который только того и ждет, конечно же. Стайлз может говорить все что угодно, но тело скажет за него лучше. Оно не будет ждать, как бы он ни хотел получить все и сразу. Как бы он ни хотел отдать все и сразу. Иногда это просто невозможно, и бессмысленно. Когда у них есть все время, чтобы насладиться друг другом любыми доступными способами. А Питер может сдерживать себя гораздо дольше, потому что, являясь волком, учишься полностью контролировать свое тело. Лаская член языком, полностью вбирая его в рот, сжимая губы, он придерживается все того же медленного темпа, который до того задал Стайлз. Чтобы продлить, задержать это предэйфорическое состояние для него. Сделать подступающее удовольствие ярче и сильнее. Чтобы окунуться в это вместе с ним, но не находясь в нем. Как обладать им даже со стороны. Как он это себе и представлял, блуждая рядом со своими собственническими желаниями. Нет, не так. И близко не так... Плотно сжимая губы и опускаясь с каждым разом чуть резче, Питер дожидается момента, когда это почти. Когда, как он чувствует, уже невыносимо хорошо. И берет так глубоко, что сам почти задыхается, стискивает одной рукой бедро, а пальцы другой проталкивает в нежную горячую дырочку. И слышит стон, переходящий в крик. Еще немного удерживает его так, чтобы полностью насладиться этим. А потом выпускает, приподнимается и смотрит в ошалевшее лицо, расчерченное дорожками слез. - Если ты будешь со мной таким, то не знаю, как мне сохранить свое жалкое достоинство, - хрипло говорит Стайлз чуть погодя. - Не беспокойся, я позабочусь о нем для тебя. - Не думаю, что мы закончили, - его все еще потряхивает, и забавно, как он пытается сесть. - Даже близко нет, - Питер встает и идет к столику за водой, отмечая как взгляд Стайлза стелется по его телу, сосредотачиваясь сначала на члене, а после на ягодицах, когда он ненадолго отворачивается. – Ты хорошо рассмотрел, дорогуша? – со смехом интересуется он. - О да, еще когда ты бесстыдно разделся передо мной, чтобы стать волком... Думаю, я тогда уже хотел тебя. - Мм... я тоже, - Питер отпивает и передает ему стакан. Пальцы подрагивают, обхватив его. Но стремятся быть совсем в другом месте. – Но не так, как сейчас. - Не будь так жесток к себе, ложись обратно. - Ну, здесь есть ты, чтобы сжалиться надо мной. Пожалуй, единственная форма «жалости», которую бы Питер смог принять. Все остальные до сих пор кажутся ему губительными. Конечно смешно рассматривать секс как акт милосердия. Но это странное общение сохраняется, и оно нравится Питеру. И честно говоря, он опасался, что с близостью оно исчезнет, видоизменится во что-то другое. Но нет. Просто это так между ними. Что-то, что было у них с самого начала... Питер ложится на освободившееся место и поворачивает голову к Стайлзу, который отполз на другую сторону кровати и томно смотрит оттуда. Загадочно, будто еще осталось то, что он не показал, не сделал, не открыл. Все еще хочет быть тем, кто контролирует ситуацию, не позволяет себе просто раствориться в чувствах и быть как есть. Так знакомо. Стайлз подползает обратно и перекидывает через него ногу. Усаживается сверху. Хочет смотреть сверху, как он раньше себе не позволял. Чтобы поддерживать в себе видимость контроля хотя бы так. Думает, что так увидит гораздо больше. Если бы это было всего лишь еще одним способом быть вместе, он бы так не переживал. Не отдавался бы в поцелуе так отчаянно. Не позволял бы себе быть таким мучительно нежным и уязвимым. Не растягивал бы настолько и свое и чужое удовольствие. Если бы хотел, чтобы Питер просто трахнул его прямо сейчас. Стайлз желает исследовать это, попробовать это. Подчинить это. - Знаешь, я вчера боялся, что ты прогонишь меня, - шепчет он Питеру на ухо. – Что ты не примешь меня. Что я все еще не достоин... Я понимаю, как это тупо звучит. Но ты и представить себе не можешь. Ты все вокруг контролируешь, и это удается тебе так легко. Ты властвуешь над ситуацией неоспоримо. А я цепляюсь за шаткую конструкцию, которую с трудом выстроил и все время жду, что она обрушится. Я теряю контроль так часто, что проще сосчитать те моменты, когда этого не произошло. А с тобой... постоянно, - он прижимается крепче, и Питер держит его. Держит на той границе контроля, потому что ему так нужно. – Может быть потом это пройдет. И я поверю в это и успокоюсь. Но пока что я так влюблен в тебя, что мне тяжело. - Я бы не хотел, чтобы это у тебя прошло, - Питер улыбается, он знает. - Пошел ты. Ты все понял, - он слегка двигает бедрами и поворачивается, чтобы посмотреть в глаза, так как до этого прятался. После всего, что он сделал и показал, все еще прятался. – Не только тебе нужно рассмотреть, узнать. Не только ты хочешь быть единственным, кто это получает... Я прикасаюсь к тебе, и ко мне приходит разное. Но кажется, что этого никогда не будет достаточно. Это обнажает не только тебя, но и меня. Это ранит. Я боюсь, что однажды провалюсь в твое прошлое и увижу там тебя с кем-то еще. Я не хочу этого видеть. - Хм, я думал, я тут единственный, кто ревнует к мертвецам, - Питер считывает его удивление и смеется. – Стайлз, оставь это. Ты со мной. И я начинаю терять терпение. Сядь правильно, дорогуша. Он не пытался добиться эффекта неожиданности, но Стайлз все равно вздрагивает, когда Питер приподнимает его за бедра. Взгляд его становится расфокусированным, и возбуждение снова витает в нем. Пока еще не оформившееся, но уже такое привлекательное. Питер утопает в его запахе как в назойливом вечернем тумане. Волк подбрасывает что-то от себя. Что-то об алчном преследовании добычи в мокрой траве в сумерках. Что-то звериное, но такое понятное... Стайлз привстает на коленях и сжимает его бока. Он все еще медленный, затягивающий, как в сладком сне, который длится и длится, хотя уже далеко не утро. Когда он наконец смыкает пальцы на члене Питера, то выглядит таким сосредоточенным. Его прикосновения умопомрачительно осторожные, но требовательные. Они просят войти в него, обладать им, взять его. Но сам Стайлз сдержанно останавливается, приставив головку ко входу. Смотрит, будто желает убедиться, насколько он нужен. Сильно, очень сильно. Но Питер не двигается. Ждет, когда он уверится в том, что теперь контролирует это. И может сделать все, что захочет сейчас. Все, что ему вздумается. Даже встать и уйти. По крайней мере, Питер надеется, что это абсолютно ясно. И видит это во взгляде, в робкой улыбке, в надломленных бровях. Но не от страдания, не от неуверенности. Не от страха. А от того, насколько велико его желание. Как оно властвует над ним, но не подавляя, а разрешая. И тогда Стайлз опускается, и ресницы его взлетают, глаза кажутся огромными. А невольно вырвавшийся стон – таким сладким. Даже лучше, чем это было в самый первый раз, когда они оба слегка свихнулись от долгожданной близости. Но теперь это... более осознанно? Выбрано. Согласованно. Питер притягивает его к себе, прижимает. И снова пропадает в этой целостности с ним, в этой физическо-эмоциональной слаженности. Целует сперва бережно, но становится все настойчивее. Показывая, как он хотел, как он ждал и как нуждался. Что все это именно то, чем выглядит. Что ему также сложно произнести прямо, не обрамляя в какие-то другие смыслы. Но это жжет на губах, танцует на языке. Что я люблю тебя. И Стайлз должен это знать, слышать в прикосновениях. Которых сейчас так много, что невозможно было бы это скрыть и спрятать за чем-то еще. И что больше совершенно не требуется это прятать... Но Питер все еще не делает большего, чем это. Разрешает себе не контролировать. Потому что это просто. Стайлз не может не понимать. И он понимает. Его движения становятся хаотичными и отрывистыми. Взгляд – блуждающим и совсем рассеянным. Он приподнимается, опускается или останавливается ровно тогда, когда хочет. Но уже не медленно, не подкрадываясь к этой близости, а просто получая ее. Это настолько возбуждающее зрелище, что Питер не думает, как бы он мог и дальше позволять своему удовольствию ходить вокруг да около. Он чуть отстраняется от беспорядочных поцелуев и стонов, слившихся в одно. Вопросительно приподнимает бровь, но невольно сжавшиеся на чужих плечах руки его выдают. - Нет, Питер, - выдыхает Стайлз и смеется легко, игриво. – Сначала ты. Я хочу... вчера не успел рассмотреть... О боже, я без ума от тебя, - такой приятно взволнованный. – Можешь... можешь уже... - Как скажешь, - Питер рывком переворачивает его, закидывает его ноги себе на плечи. Несколько быстрых движений, провоцирующих восторженные стоны, почти грубых, но в границах дозволенного. И Питер окончательно проваливается в это, прикусив его шею. Чувствуя, как сердце стремительно бьется под влажной разгоряченной кожей. Оно уносит. Выбрасывает его из реальности на короткие, но такие долгие секунды. А потом возвращает, чтобы он мог получить удовольствие еще раз, лаская Стайлза рукой и одновременно мягко целуя его. Пока его губы не становятся совершенно беспорядочными, и он не вздрагивает, распахивая глаза. Чувствительно сжимается и тут же расслабляется. Смотрит смущенно и беззащитно. Уже думает, таким ли он был. Не показал ли чего-то, чего не должен был. Не испортил ли чего. Так мило и... Да, это тяжело. Но и хорошо, прекрасно. Идеально. Питер рад, что больше не видит никаких слез и даже намека на них. Даже если они свидетельствуют о какой-то высшей степени наслаждения и открытости. Нельзя быть настолько беззащитным. И внезапно Питер понимает. Оба они беззащитны в своей любви. Уязвимы и ранены. Но вдвоем это не должно быть настолько страшно. Питер перекатывается на бок и подтягивает Стайлза к себе, обнимает, гладит его лицо. Потому что он все еще следит широко распахнутыми глазами, будто выжидает какого-то вердикта, приговора. Но быстро успокаивается и выдыхает. Он такой молоденький. Всплывшая в памяти невзначай брошенная Лорой фраза наталкивает на мысли, которые ранее почему-то не приходили Питеру в голову. Стайлз еще совсем юный. Иной раз он вообще ведет себя как ребенок. Так боится быть слабым. Ему и на это нужно разрешение. Даже сейчас не отпускает это, держит тонкую напряженную струну в своем мягком расслабленном теле. Питер целует его в ухо и нашептывает, как это было хорошо, каким счастливым он себя чувствует. Пока не ощущает эту струну расслабленной и почти невесомой. И просто лежит какое-то время, обнимая его и не желая двигаться. - Ты не думал, как хочешь провести этот день? – интересуется Питер, когда понимает, что еще чуть-чуть и он заснет. - Мм... в постели? - Шутишь? Уже обед, а ты даже не завтракал. - Когда голод станет невыносимым, я откушу от тебя кусочек, - он отстраняется и демонстрирует зубы и выдает что-то слабо напоминающее рычание, очень смешное. – У тебя серьезно есть силы и желание куда-то идти? Я бы остался здесь и... Ну не знаю, повторил это? - Я теперь в сексуальном рабстве? – смеется Питер. - Это незаконно... – тянет Стайлз. – А ты против? - Не особенно. Но настаиваю на перерыве на ланч. - Ты мог бы заказать еду... А потом есть ее с меня. Это уже фуд-фетишизм? Мне кажется, ты вполне можешь быть подвержен чему-то такому. Питер думает, что то, чему он в данный момент подвержен не имеет к еде никакого отношения. *** Питеру это не нравится. Бог знает, на что еще можно наткнуться в хранилище. После того, как Тео нашел артефакт, он не доверяет этому месту. И ни за что не повел бы сюда Стайлза, если бы беспокойство за его состояние не нивелировало все остальные факторы риска. В основном он выглядит совершенно здоровым, и рана на его спине совсем не дает о себе знать. Питеру даже видится что-то магическое в том, что пуля, которая должна была убить, не задела ни один жизненно важный орган. Будто сам Неметон направил руку Кейт именно так. Он мог бы и сломать эту гребаную руку, и ничего этого бы не произошло. Потому что, пока Стайлз находился на грани жизни и смерти, с ним что-то случилось, и теперь он пытается выяснить, что. Но хотя бы на этот раз действует не самостоятельно. Дело не в ранении, а в стечении обстоятельств. Не кровопотеря привела его туда, откуда Дженнифер с трудом его вытащила. А в том, как необдуманно Стайлз расходовал свои силы, даже когда их уже не было. Как пытался спасти Эллисон, когда должен был позаботиться о себе. Как безрассудно предпочел остаться возле Неметона, зная, что зверь ищет древо. И множество других глупых решений, начиная с того, что он вздумал разобраться со всем этим один, будто какой-то отчаянный супергерой из мультика. Питер вспоминает, как Стайлз рассказывал ему о том, как попал в колодец. Как он представлял, что разбирается с преступником, но понимал – это ему не под силу. И это тебя ничему не научило... Питер смотрит на темнеющий фасад школы и не может отделаться от мысли, что там внизу, под фундаментом, под толщей земли, их не ждет ничего хорошего. Скотт оглядывается, пожимает плечами и первым ступает за ворота. Стайлз шутливо пихает Питера плечом и устремляется следом. Взволнованный и радостный, будто собрался на экскурсию в гробницу египетского фараона. Ну, по крайней мере, Питер может быть увереным, что в хранилище не лежит мумия. Насколько мне известно... Он смотрит на удаляющуюся спину Скотта, считывает уверенность и спокойствие в его движениях, и немного расслабляется. Лидия сказала ему тогда, что МакКолл важен. Что он играет какую-то особенную роль в жизни Стайлза. Что он должен быть рядом, и тогда все будет хорошо. Питер не особо верит в непогрешимость слов банши, но все же не может их игнорировать. Поэтому, если Стайлз думает, что ему нужно найти что-то в хранилище, то лучше бы подстраховаться. Я просто не могу ему ни в чем отказать. Так стало постепенно, Питер и сам не заметил. Он открыл дверь и привел Стайлза в свою жизнь, и готов идти на поводу его вечного желания во все влезть. Но это уже не пресловутое любопытство. С тех пор, как Стайлз переехал к нему, Питер убедился, смог наблюдать воочию. Пока он изредка приходил в дом Стилински, и еще реже там ночевал, это не было так заметно. Но проводя с кем-то время практически постоянно, невозможно не обратить внимание на его состояние. Особенно, если это так близко, во всех смыслах. Питеру незнакомо ощущение бессонницы, как волк он не подвержен подобным людским недугам. Если мысли мешают ему уснуть, он может накинуть шкуру и поискать свой сон в лесу. Во всяком случае, волк всегда находит его именно там. Преследуя добычу, либо просто срываясь в бег и будто сливаясь с окружающей природой. Стайлзу такой способ недоступен. Обычно он слушает музыку в наушниках в своей комнате или смотрит какое-нибудь тупое шоу, пока это не измотает его настолько, что он тихонько, - как ему кажется, - пробирается в кровать и лежит рядом неподвижно как камень. Пока Питер не вздыхает и не сгребает его в объятья, чтобы он почувствовал себя в безопасности и наконец забылся сном. Однажды Стайлз сказал ему, что боится засыпать. Точнее, он прошептал это, думая, будто Питер его не слышит. Словно это что-то постыдное. То, за что можно осудить, либо посмеяться. Печально, потому что Питер надеялся, что уровень доверия между ними достаточно подрос, чтобы подобные глупости не приходили в его беспокойную голову. Но проблема от этого никуда не денется. Стайлз думает, что ее решение кроется в хранилище Хейлов. Быть может в книге или определенном предмете. Он будет знать, когда дотронется. Но артефакт научил их всех, что бездумно хвататься за вещи из хранилища – значит навлекать на себя беду. А может и не только на себя. Ведь они до сих пор разбираются с последствиями подобных решений. И Питер думает, не связано ли все это со зверем, которого Стайлз выпустил. Не из-за него ли сон кажется ему небезопасным. Что, если Стайлз все еще попадает в пространство, в котором властвует безумный разум зверя. Только теперь это не подземелье в переплетениях корней Неметона, а, например, канализационная система Бикон Хиллс, в которой тот прячется. Если он все еще там. Идея Пэрриша была неплохой, но к сожалению, ни к чему не привела. Зверь затаился и не торопится выбираться наружу и осуществлять свою месть. Будто ждет чего-то. Питера мало волнует благополучие Неметона, хотя и Дженнифер и Дитон настаивают на том, что все сверхъестественные существа зависят от древа. Что они привязаны к нему своими жизнями. Его волнует только Стайлз и одна конкретная связь... Они останавливаются перед массивной дверью хранилища, и Питер открывает ее, все еще сомневаясь. - Только Хейл может открыть эту дверь? – интересуется Стайлз, заглядывая в темнеющий провал. Направляет луч фонарика, и тонкая полоса света бежит по полу и стенам. Остальным здесь дополнительное освещение не требуется. - Нет, но нужен оборотень, - Питер первым проходит внутрь и один за другим перещелкивает выключатели. – Когти – это ключ. - Какой идиот придумал строить такое под школой? – Стайлз жмурится от яркого света, которого стало слишком много, вертит по сторонам своим любопытным носом. - Проще спросить, какой идиот придумал строить школу на этом месте, - Скотт смотрит вверх, нахмурившись. Вероятно, пытается понять, что конкретно сейчас находится над ними. - Когда не знаешь сути, оболочка кажется бессмысленной, - отзывается Питер. – Школа не то место, где ты будешь искать что-то кроме толпы подрастающих балбесов и бедолаг, которые вынуждены вдалбливать в них знания. Там наверху каждый день длятся и длятся их скучные жизни. Это примерно, как спрятать что-то на видном месте. - До определенного момента это работало, - Стайлз пока только рассматривает то, что перед ним и не торопится подойти поближе. Питер надеется, что он помнит – прикасаться ни к чему нельзя. – Вы не думали перенести это? Или как-то, не знаю... настроить систему безопасности? Если Тео однажды пришло в голову сюда влезть и что-то украсть, то может прийти и другим. - Думали, - это первое, о чем Питер подумал, когда вернулся с поганого совета, на котором пришлось юлить и спасать непутевую задницу Тео. – Лишние люди, лишнее внимание. Слишком много факторов риска. Просто представь, сколько времени понадобится, чтобы вынести все отсюда. Такое не останется незамеченным. В наше время не так-то просто оборудовать новое хранилище и не засветиться. Конечно охотники знают о хранилище, но его местоположение им неизвестно. В этой системе все притворяются союзниками, но пристально следят друг за другом. У всех везде свои люди, это маленький город. В чем есть как свои плюсы, так и минусы. Поэтому да, все пришли к выводу, что лучше оставить как есть. Не трогать и так разворошенное осиное гнездо. Но сейчас опять. Словно прошлое не отстает и вылезает там и тут, чтобы заявить о своей незавершенности. И даже те, кто, казалось бы, не имели к этому никакого отношения, не участвовали в том сценарии, появляются и оказываются причастными. Питер смотрит, как Стайлз ходит мимо стеллажей и книжных шкафов. Это место напоминает ему архив особого отдела, возведенный в абсолют. Он чувствует себя здесь спокойно, его эмоциональный фон предельно ровный. И как обычно, в последнее время, неправильная бодрость владеет его телом и разумом. Плавные движения рук приобретают магическую завораживающую амплитуду, как это бывает со Стайлзом каждый раз, когда он неосознанно впадает в транс, пользуясь своими способностями друида. Питер никогда бы не признался, но это приводит его в восторг и одновременно пугает. Стайлз возможно и стал относиться к практикам серьезнее, но все еще не может до конца поверить, что сам является источником опасности. Пометка в файле смешит его, и совершенно напрасно. Волк никогда не ошибается в своих суждениях. Если уж он определил Стайлза таким, то так оно и есть. Это легко прослеживается в том, как неуклюжесть, привычная нервозность, постоянный белый шум непрерывно наслаивающихся друг на друга мыслей, и прочие милые особенности сходят на нет. А их место занимает ровная и прочная аура намерения. Пугающая своей неизвестностью. - Здесь что-то есть, - медленно проговаривает Стайлз, остановив руку напротив одного из шкафов, где под стеклом жмутся друг к другу неровные, поеденные временем корешки книг. - Я думаю, ты можешь взять любую, - вряд ли опасность кроется за книжным переплетом. К тому же, Питер совсем недавно перебирал все эти издания вместе с Дитоном. - Не в книгах. Вы можете отодвинуть этот шкаф? За ним что-то есть, - это напоминает «вещание» Лидии, и Питер непроизвольно вздрагивает. Что не укрывается от Скотта, который тут же вцепляется в него подозрительным взглядом. Стайлз отходит и становится почти привычным собой. Нетерпеливый огонек любопытства в его глазах вытесняет из него ту чуждую завораживающую плавность. Скотт простецки подходит к шкафу и наваливается на него плечом. Все у него так. Другу нужно ночью влезть в хранилище – он даже не спрашивает, зачем. Магическая сила подсказывает Стайлзу, что за шкафом возможный тайник – без проблем, отодвигаем шкаф. Скотт несомненно добрый человек и хороший друг, сильный альфа. Но до такой степени поверхностный. Не желающий заглядывать в суть вещей. Все еще делящий мир на черное и белое. Вечно стоящий на страже справедливости. Не желающий быть гибким. Вот почему у него ничего не получилось с Эллисон. И по той же причине он позже выбрал Малию. Она показалась ему простой, бесхитростной в своей грубой прямоте. Но это не так, и вот все развалилось. Ожидаемо. Даже вмешиваться не пришлось. Питер следит за его потугами, пока не понимает, что шкаф не собирается поддаваться. Это зарождает в нем подозрение и зудящее нехорошее предчувствие. И все же, Питер идет против чутья. Волк постоянно пытается подобраться к нему поближе, стремится соединиться с ним, но пока рано. Он не отталкивает, однако оставляет мысленную черту, которую не позволяется переступать. Обыскивая взглядом шкаф, Питер уже догадывается, в чем дело. Стайлз бы тоже понял, если бы не пользовался своими способностями исключительно интуитивно. Где-то на поверхности шкафа, или внутри него, должна быть руна, «запирающая» его. И Дитон об этом знал. Скорее всего, он ее и поставил. Питер опускается и заглядывает под шкаф, шарит рукой по его основанию, но там ничего. А вот на ножках, на каждой из них, кое-что есть. Он соскребает когтями ровно начерченные значки рун, отменяя их действие. После чего естественно Скотту удается сдвинуть шкаф без особого труда. И все они смотрят на спрятанную узкую дверь в стене, обозначенную только плотно прилегающими стыками камня. Здесь нет пазов для когтей оборотня, чтобы открыть ее. Нет ручки или какого-то видимого механизма. Ничего, кроме шестиугольной выемки по центру. Туда определенно надо что-то вставить, чтобы войти. И Питер раздраженно закатывает глаза. Он знает, на что это похоже. - Питер, мне кажется или оно выглядит в точности, как артефакт? – и Скотт тоже знает, черт бы побрал его и его проклятый язык без костей. - Он все еще здесь? – мгновенно вскидывается Стайлз. – Мы можем открыть ее? Мне нужно попасть внутрь. - Нельзя прикасаться к артефакту, если ты забыл, - отвечает Питер чуть резче, чем следовало бы, и сразу же об этом жалеет. То, как Стайлз отводит глаза, как обида мгновенно окутывает его... – Мы в любом случае не смогли бы это сделать. Артефакт был изъят из хранилища, я не думаю, что надо объяснять причину. Завтра я поговорю с Талией, и мы решим, как нам поступить. Эта дверь никуда не денется. Не думай, что мне не интересно, что за ней. И почему ее спрятали... - Конечно, Питер. Не надо считывать эмоции, чтобы понять, Стайлз злится. И продолжает злиться, пока они покидают хранилище. И не прекращает этого после извинений, хотя Питер не обязан был извиняться. Он ничего такого не сделал. Кроме того, что как обычно был озабочен безопасностью Стайлза. Питер заводит машину и думает, был ли он настолько груб, чтобы теперь на него изливалось это бесконечное молчаливое возмущение. Стайлз не уговаривает, не пытается вернуться к теме артефакта, просто сидит, отвернувшись к окну. Отражение его лица в стекле холодное и непроницаемое. Лучше бы он высказался и успокоился уже. Питер отвлекается на сообщение и хмурится. Уже довольно поздно, и его настораживает, что Крис пишет с просьбой о встрече в такое время. Точнее, его короткое «надо встретиться» мало напоминает просьбу. Питер достает сигару и закуривает. Неподходящий момент для того, чтобы бросать все и ехать на какие-то ночные встречи. Крис подождет. У Питера тут еще обиженный в лучших традициях маленького ребенка Стайлз, которого теперь наверно вообще спать не уложишь. И который искоса смотрит из-под полуопущенных ресниц. - Ну давай, дорогуша, выскажи свои претензии. Я уже извинился, не вижу смысла повторяться. Или дело в чем-то еще? - Не знаю, Питер. Спроси у своего дружка Арджента, который пишет тебе среди ночи, - скороговоркой отвечает он и отворачивается. - Дружка? Стайлз, это смешно. Ты сейчас будешь мавра* изображать? – Питер знает, что смеяться нельзя, но все равно смеется. Конечно, это влечет за собой еще большую бурю раздражения. – Ну перестань. - Что перестать? Ты не хочешь ничего слышать, хотя я говорил тебе, демон выбрал Эллисон не просто так. Не хочешь искать зверя. Не хочешь помогать мне избавиться от гребаной бессонницы! - Стайлз, дело ведь не в этом сейчас, - Питер вздыхает и осторожно гладит его по щеке. – Ты мог спросить меня, вместо того, чтобы опять что-то себе придумывать и расстраиваться из-за этого. - Я не хочу спрашивать, - с нажимом произносит он. – Просто, когда он пишет или звонит, у тебя всегда такое лицо... - Какое? - Такое! Как у человека, который чего-то ждет. Я вижу это и просто знаю. И я не хочу заглядывать туда, где меня может поджидать нечто, о чем я не хочу знать. Я говорил тебе, - он недовольно сопит и пытается отвернуться больше, чем ремень безопасности позволяет ему. Еще немного и обернется вокруг своей оси. - Я думал, ты имеешь в виду мою жену. Других я не... Я же говорил тебе, мы с Крисом были друзьями, - Питер удерживается, чтобы снова не засмеяться. – Стайлз, это совсем не то. - Но и не то, что у нас со Скоттом. - Конечно нет. Вы со Скоттом уж точно не пытались друг друга поубивать. Ты не целился в него из арбалета, а он не пытался перегрызть тебе глотку. - И что это за дружба такая тогда? – Стайлз поворачивается, уже не злой, но затаенно заинтересованный. - Такая, которая бывает после хорошей драки. Как в кино. Все как ты любишь, дорогуша. Дома Стайлз предсказуемо отказывается идти в кровать, и остается на кухне в компании огромного стакана какао и своей разношерстной музыки. Питер ждет, что он все же пойдет на второй заход с разговорами об артефакте и прочими вещами, которые приходят к нему извне по велению проклятого пня и гложут его суетливую голову. Но он не приходит. Так долго, что Питер практически засыпает. На границе со сном волк опять делает попытку подобраться к нему поближе, принести ему что-то в своих зубах. Питер отгоняет сон, и удивленно смотрит на часы. Нет, ну это уже никуда не годится. Стайлз все еще сидит на кухне кажется в той же скучающей позе, что и два часа назад. Так можно и утра дождаться. Надо было загнать его в кровать и занять чем-то более интересным, чем поиски заблудшего сна. Внезапно что-то будто колет его, и Питер останавливается, не доходя несколько шагов. Взгляд Стайлза рассеянный и почти отсутствующий. Из наушников нашептывает ритмичное бормотание песни. Положи немного времени в коробку, оно может украсть тебя. Все то время, когда я говорю, это нереально, это нереально*... Стайлз поворачивает голову как-то странно, будто механически. И улыбается чуждой плавной улыбкой. Питер не мог не заметить, что Стайлз плохо спит. Однако на самом деле, он никогда не видел его спящим. Каждый раз Питер либо засыпал первым, уткнувшись в его шею и убаюканный его теплым родным запахом. Либо просыпался позже него. Что конечно само по себе не было удивительным. Тот момент утром, когда надо заставить себя проснуться и куда-то идти, никогда не был для него самым любимым. Но Питер не может вспомнить, когда последний раз вставал раньше Стайлза. Когда видел его спокойное и разглаженное сном лицо. От пришедшей мысли холодеет внутри. Может быть и не было никакой бессонницы. Может сон тебе просто не нужен, если ты... Не человек. В темноте одно похоже на другое... А ты даже не поймешь, будешь слишком... слишком... Слова Лидии, уже позабытые, уже предполагаемо сбывшиеся, вновь возвращаются со всей своей неотвратимостью. Если бы он только позволил волку окончательно вернуться, то понял бы. Но тогда подошел бы слишком близко и к тому, что нельзя вспоминать. И вот к чему привела его беспечность. Он все пропустил, проглядел. Потому что был... Слишком счастлив.