le sorcier.

      сегодня, пожалуй, дальше двери подъездной она выходить не собиралась. улица встречала прохожих серыми тучами, то ли снеговыми, то ли грозовыми, дымкой, напоминающей туман, скользким асфальтом после таяния снега. чего-то не хотелось пробовать свою удачу и идти кататься по этой поверхности. она по-прежнему не понимала, какая дача так была мише важна, что он самовольно устроил себе выходные посреди недели и отправился туда, вылез из теплого подъезда.       сегодня она спускалась на два этажа вниз и не имела причин на то, чтобы перестраивать свой маршрут.       уже стоя у нужной двери, она задумалась над тем, к чему приурочить ее приход сюда. вроде, никто не звал, но и никто не запрещал идти в гости к братьям. миша был бы только рад: в последнее время они хорошо общались. только вот веской причины для неожиданной встречи не было: просто захотелось, да и поговорить ей надо было с димой. желательно без «яда» и обид.

      она слишком умело отрицала свою эмоциональную привязанность к практически незнакомому человеку.

— ну и нахуя ты пришла? — встретил ее голос из-за открывшейся двери, руша ее планы по доброму началу разговора. парень стоял перед ней на пороге собственной квартиры с гитарой в руках и медиатором в зубах. выцепив кусок пластика, он начал крутить его пальцами, внимательно наблюдая за нежданной гостью, — миши нет, ты же знаешь. — ну, — девушка замялась, неловко отвернулась, переступая с ноги на ногу. кажется, она рассчитывала на то, что «прием» будет хоть капельку теплее, — матвеев, завали ебало. я понимаю, что ты обижаешься, но мог хотя бы не с порога на меня срываться?       чуть тише она добавит: «мне нужно с тобой поговорить» и тем вызовет его интерес.

стадия два.

      немым приглашением в квартиру была она пожалована практически в следующую секунду. нет, настроение димы не поменялось, просто он пытался выказывать хоть какую-то вежливость, на которую был способен. потому и на спокойное пребывание с ней рядом вежливости не хватало: даже когда рядом девушка проходила, хотелось ее уколоть, куснуть, схватить, впиваться пальцами в хрупкие плечи. а после и вовсе съебать от нее такой. момент сближения — секунда — но трясет хуже некуда, будто она последний бес последний босс в игре. — ты меня словно огня боишься. миша рассказывал, что ты уезжал буквально за минуту до моего прихода к вам. а я все пыталась тебя подкараулить, дабы поговорить с тобой таким занятым, — она проходит, становясь совсем рядом. самодовольно улыбается, смотря ему в глаза, темные, притягательные, страшно-глубокие, — я что, тебя пугаю чем-то? или боишься простить за глупость, что заставляет тебя на меня обижаться?       ее ладонь ложится на кисть, охватывающую гитарный гриф, невесомо проскальзывает, заставляя парня на пальцы собственные посмотреть, будто их ужасно больно окатило горячим пламенем. — мне повторить свой вопрос еще раз? — он, нервно сглотнув, отставляет свою гитару к стене, кидает к ней в угол медиатор, который точно после не найдет, — чем обязан я вашему приходу, мадам? говорите скорее, сгораю от любопытства!       опять эта наигранная его вежливость, частично подбешивающая, частично вызывающая смех. его недовольство будто могло вызвать здесь пожар, но гостья не унималась и жгла его нервную систему все больше и больше. — да так, решила глаза тебе помозолить, дим. может чаю? — улыбается, наблюдая, как тот крутит головой из стороны в сторону, — ну ладно. очень гостеприимно.       минуты две молчания; визг гитарной струны, дернутой на зависть девушкой, заставил включиться обратно. — блять, вот гитару не трожь! — дима подлетает к инструменту со скоростью, сравнимой со скоростью лесного хищника, — не трепи нервы, пожалуйста, и струны.       он, прихватив гитару, направляется на кухню, зная, что и та не отстанет. заваривает какой-то из чаев братика, ставит на стол и встречается в дверном проеме с пылающим взглядом девушки. — слушай, на самом деле есть разговор к тебе. ну как разговор, скорее личный вопрос. что нужно сделать, чтобы человек не появлялся в моих снах и перестал мне мерещится в собственной квартире? — она начинает издалека, прекрасно понимая, что информацию о «человеке» раскрывать диме не следует. совсем уж не обязательно парню слышать, что снится он ей уже бог знает сколько. а то еще зазнается, — ну знаешь, просто я уже несколько лет не могу с этим справиться.       вопрос парня заставляет улыбнуться, прикрыв лицо руками. он с минуту раздумывает, как ответить девушке на ее вопрос, а после и вовсе выдает: — а я думал, что тебе нравится видеть меня во снах. ну, мы там счастливые, спокойные, друг друга не кусаем. я специально тебе такую картинку и рисовал всегда, а тебе чего-то не нравилось, да? следовало с тобой и там строить взаимоотношения кошечки и крыски? — дима руками облокачивается на стол, перед ее лицом останавливаясь, почти нос к носу приближаясь. он обращает внимание на ее свой браслет на тонком запястье. аккуратно касаясь, перекатывет камни пальцами, — не нравилось бы — хуйню эту давно бы сняла. и признай, что скучала. признай, что хотела меня видеть. признай, что искала меня. признай это сама, не нужно мне тут ничего доказывать. я все прекрасно знаю.       девушка, не роняя ни слова, поднимается, бежит отсюда прочь. никаких признаний она не собирается совершать — слишком много чести диме. слишком много мыслей о нем, слишком много матвеева и его брата стало в ее жизни.

хватит.

      дома из окна летит ваза, тарелки, по стенам проскальзывают стаканы. девушка кутается в плед, наблюдая, как по ее комнате бродят тени, треплют душу ее тончайшую, не дают сна. она ложится в кровать и закрывает глаза, но не может уснуть. потому что ее мучают сомнения. это все происходит с ней по ее же вине. она не должна была хранить этот браслет, помнить об этом мальчишке. нужно было просто продолжать свою жизнь, забыть все как страшный сон. а лучше и вовсе с этим закончить.

и только лишь одна

виновата в этом только лишь она

на дне стакана и нас топит тишина

      из квартиры слышны лишь жуткие крики. соседи будут явно недовольны.       да похуй на них.       уже ближе к вечеру она смирилась с этой мыслью. готовясь ко сну, чувствовала чужое присутствие, но не имела больше сил с этим бороться. все конкретно достало, бежать хотела от себя. из этого тела, разума. от своих мыслей, что сейчас звали диму, просили помощи.       «я могу помочь» — слышит она с противоположного угла своей кровати, и снова чувствует руку на своём плече. всё это время она думала, что он просто ушёл. что она его больше не увидит. что больше никогда не услышит этих слов. но он вернулся. вернулся, чтобы помочь ей. чтобы спасти её. — я не хочу, — кричит она в пустоту, — избавь, избавь, избавь. — не хочешь, значит? — он наклонился к ней, и она чувствует его дыхание на своей коже фарфоровой, мелко вздрагивая под влиянием неизвестности.       она закрыла глаза и вдруг снова почувствовала, как его губы касаются шеи. как рука сжимает её плечо. как холодные цепкие пальцы гладят её по волосам, в клоки сбившимся. и её щёки вновь и вновь покрываются румянцем. он нежно целует её в шею, а затем спускается к плечу.       она чувствовала, как сердце стучит в груди, гулко разрывая уши звоном. — избавь, — в последний раз она пытается выгнать из разума ее «выдумку» в обличии дорогого человека, — избавь.       руки тянутся к «набору лезвий», что валяется на тумбе.

«я больше не могу с этим бороться, мириться и хочу все закончить»

      ее пальцы касаются металлического лезвия, и она невольно вздрагивает, когда острый лепесток проскальзывает между ее пальцев, оставляя за собой напряженную затекающую кровью нить на нежной ладони.

«зачем я это делаю»

      наверное, у нее нет выбора: иначе тени сведут ее с ума, и они убьют ее своим присутствием. нет, самовольно уйти она, конечно, считает поступком куда более лучшим, чем сгореть в сумасшествии. и пусть дальше жизнь ее не продлится, только бы от нее отстали.       её руки дрожат, пока она осторожно подносит лезвие к своим запястьям. она закрывает глаза, не в силах сдерживать слезы, возле нее отчаянно кружатся незванные гости, что подбивали «оружие» сбросить и остаться с ними, продолжать собственную пытку.

«прости. прощай»

      у нее дрожит голос, когда она кричит в пустоту мольбы о смерти ее. она чувствует, как лезвие касается её кожи. мысли отчаянно путались. молиться было не кому — ее никто не услышит кроме него.       парень сидел на подоконнике в своей квартире, вглядываясь в ночное небо, и курил, пуская клубы дыма к потолку. под истошные ее крики раздумывая о том, что с девушкой сотворил действиями своими. она точно не достойна такого отношения к себе. только вот с детских времен его отношение ко всему поменялось кардинально. да, он сам хотел этого. хотел причинить ей боль, хотел сломать ее, хотел, чтобы она стала такой же, как все. он не хотел ее жалеть, а ведь она была именно этим и озабочена. ведь жалость — это то, чего она ждала от людей и до последнего выбивала для себя.       жалость — это то, чего не было в его взгляде, когда он смотрел на нее. нет его вины в том, что он так смотрит, что он не может справиться с этим чувством. читай: он — ее учитель в этом хрупком мире. никакой жалости. только проблемное существование.       твердя себе это упрямо, он оказывается в ее квартире, не помня, как ноги несли сюда, не зная, как и кто открывал ему дверь в помещение, где разного рода нечисти мешались меж собой. она сидела на кровати, одетая в ночнушку, с распущенными волосами и смотрела на него, будто не понимая, о чем он говорит. пальцы крепко обхватывали тонкий холодный металл, что окрасился ее кровью. только вот ни о чем она не рассказывала. — я не понимаю, о чем ты говоришь, — шепчет она, все так же пусто смотря на него, — тебя не должно было быть тут.       глаза жжет, в темноте блестят слёзы, что реками сочатся из глаз мутных. — да перестань. все ты понимаешь, — дима нетерпеливо укладывает ее на кровать и укутывает в одеяло ватное, что успело каплями красными испачкаться, — тебе нужно поспать. утром не будет так страшно, засыпай.       она отчаянно вырывается и бьет его по рукам, как психически больная. свое тело сокрушает о стену, коленями со всей силы врезается, с треском и грохотом двигая собой кровать. кричит, что жить больше не хочет, что ей жарко, что мечтает о своей смерти.

сколько будешь бегать от себя и от других?

все дороги в никуда нас ждет только тупик

лечу мордой прямо вниз считая этажи

и я хотел бы наплевать, жаль, но это жизнь

— поверь мне, пожалуйста, перестань это делать, — дима держит неспокойную как можно крепче, чувствует жар, что разгорается по конечностям ее, — успокойся, перестань себя доводить. все хорошо.       дима не знает, сколько времени ему понадобилось, чтобы успокоить ее. единственное, что с тем справилось — его объятия. и голос. он говорил, говорил без остановки. — просто успокойся. здесь никого, кроме меня, нет.       он чувствовал, как она дрожит. понимал, что это не от холода, что ветер тащил за собою старательно через открытое окно, а от страха, что пропитал всю ее квартиру. только находясь рядом с ним, она была каплю спокойнее, словно за стражником пряталась.

зачем наступать на те же грабли, расскажи

и я сладко засыпаю в объятиях лжи

      ей было сложно просыпаться. мозг не сразу воспринял факт ночного присутствия рядом кого-то помимо бездушных черных теней. только вот сейчас этого кого-то в кровати не оказалось, да и в целом по квартире не слышалось ни шороха.       девушка все продолжала валяться на кровати, буквально сходя с ума от ужасно давящей боли в голове и сильного насморка, напрочь изматавшего ее. видимо, ночь при открытых окнах, хрипы и громкие крики ее довели до охрипшего голоса и температуры. ей в голову будто залили кипяток, а в ноздри впихнули пару огромных камней. и только конечности были ледяными, словно в морозилке пару лет пролежали, забытые — их хотелось спрятать скорее, только вот плед был слишком коротким, да и забился куда-то снова. было тяжело просто поднять свое непослушное тело с кровати даже для того, чтобы добраться до таблеток и спрея для носа, которые находились на столе в той же комнате, в аптечке, что оказалась даже не в шкафу. девушка, конечно, понимала, что без лекарств ей легче не станет, но лишний раз даже головой пошевелить не могла. она лишь с трудом открывала рот, пытаясь впустить в легкие нужный запас кислорода, и изредка накрывала горящее лицо холодными ладонями.       она, сильно откашлявшись в последний раз, резко, всеми силами собравшись, поднялась и присела на кровати. в глазах ее мир в чёрный окрасился, что сбило с ориентира почти сразу. сидела на кровати, глупо втыкая в стену напротив, что была завешена рисунками и различными плакатами, пытаясь временем разогнать темноту перед собой. спустя полминуты квартира приняла для нее обыденные краски, что позволило подняться на ноги впервые за день. одна из конечностей почти сразу подогнулась, но девушка — сказать судьба ее берегла — устояла, схватившись за край тумбы, что была передвинута к кровати из коридора ещё в начале этой недели.       она неспешно направилась к столу. вытащив нужные лекарства, стала разбирать их и думать о правильном приеме таблеток.        безусловно, сначала девушка пыталась вспомнить все сама, но попытка была безуспешной. она уже успела отчаяться, как нашла, наконец, свой листок в аптечке от подруги-врача, на котором все было подробно расписано. оставалось лишь сосчитать количество — делов-то! «две, три. сука! я столько за раз выпить должна?» — она недовольно глянула на набор из нескольких таблеток, мысленно отделяя только часть на этот приём, а остальному придумывая применение «выпью позже или забуду вовсе». две таблетки она проглотила и без воды, третью бросила в стакан, что стоял рядом, дабы она, шипя, наполнила жидкость своими лечебными свойствами, а четвёртая осталась лежать на тумбе вдали от кучи ненужных.       на собственных ногах, с трудом их контролируя, двинулась в сторону кухни, дабы желудок наполнить чем-то кроме химии аптечной. преодолев свою «дорогу» к холодильнику, она устало облокотилась на холодную дверь, себя ловя на мысли, что без неё свалилась бы уже на пол.        морозильный ящик пуст в этой квартире не бывал: девушка любила готовить, делала это часто в перерывах между депрессиями и приходами сущностей в ее дом. в холодильнике она нашла какой-то суп, запаха которого разобрать так и не смогла (но выглядел он очень аппетитно, поэтому на него выбор-то и пал, собственно) и оладья, что со вчерашнего завтрака остались ещё. на скорую руку закинув их в микроволновку, понятное дело, по-отдельности, она включила электрический чайник, выставила из навесного шкафа любимую свою кружку и заварила наивкуснейший карамельный чай, который она забрала у своего любимого соседа. пиздить чай у миши стало делом ее жизни.       телефон на столе громко завибрировал, пока она отправляла грязную посуду в посудомойку. удивительно, ведь ей никто обычно не звонил, тем более с незнакомых номеров. она достаточно давно отключила звуки звонков для неизвестных номеров, а тут одиннадцатизначный набор цифр смотрел на нее с экрана разбитого мобильника, заставляя напрягаться и думать о том, кому же она с утра пораньше могла понадобиться. принять решение взять трубку стало сложно (интроверт внутри нее все еще передает большой привет). — как ты? — слышит она практически сразу после того, как приняла вызов. беспокойный голос димы звучал из динамика телефона так, будто их разделяли не этажи, а стены, — к тебе подняться?       сначала она опешила от неожиданного этого звонка, что вообще исходил, оказывается, с телефона парня-зачинщика ее ночных кошмаров. молчала с минуту, включаясь только на фразе «ау, ты где? я сейчас поднимусь.» — о, господи, не надо, дим, спасибо, — она кладет трубку, устало вздыхая.       ну взыграла в мальчике совесть и взыграла. проблемы его, мучаться ему. пусть бегает, пусть переживает. он сам это устроил.       стук в дверь.       на пороге матвеев. глазами тревожно окидывает ее тело, синяки на ногах, квартиру порушенную, открытые окна.стоп? — почему окна опять открыты? я же их закрывал, — он серьезно глядит на больную соседку, что еще и дополнительно по холодному паркету переступает ногами босыми, — блять, это ты так лечишься? хорошо у тебя получается, я в следующий раз тебя спасать не намерен, будешь со своей температурой бороться сама.       да, его поведение раз на раз не приходится. девушка, кажется, окончательно запуталась в нем, когда оказалась в своей теплой кровати с кружкой чая, а после услышала звук захлопывающегося окна. «если ты его еще раз откроешь, я тебе каждое утро буду делать кавер на будильник на гитаре» — устрашающе звучит. окна она открывать больше не хотела. умереть от звука будильника, сыгранного на гитаре — глупая причина для смерти и убийства.       потому-то и курить приходилось теперь в подъезде. холодном, сером, скучном. даже подсмотреть не за кем — соседка-подросток не привела своего парня, мать не гонит их двоих в шею. в любом случае — дома терпеть сигаретный дым она не хотела бы. — у меня к тебе два вопроса: с каких пор ты решила, что курить не вредно, хотя бы пока ты болеешь, и почему это нужно было делать именно в подъезде, у стены с табличкой «не курить?» — миша, так вовремя появившийся на ее этаже, неожиданно вырвал ее из различных глупых размышлений, — как дела у тебя, крошка? почему без куртки?       она тянется к парню за объятиями и успокаивается только тогда, когда получает запрошенное. поверх замерзающих плеч ложатся теплые рукава куртки. — да ладно, я на секундочку вышла же. дима запретил мне окна открывать, — туша сигарету о бетонную стену, она кидает ее куда-то за цветочный горшок, — ты чего здесь? — скучал.