Достучаться до Ада*

И вот идет, тропинкою, по краю, Между стеной кремля и местом мук, Учитель мой, и я вослед ступаю. «О высший ум, из круга в горший круг, — Так начал я, — послушного стремящий, Ответь и к просьбе снизойди как друг. Тех, кто положен здесь в земле горящей, Нельзя ль увидеть? Плиты у могил Откинуты, и стражи нет хранящей».

      После драки с Левой, которая совсем немного и убила бы, Сергей, устало дыша, подошел к осевшему на землю роботу, удручающе склонившему голову. Если все мысли и догадки сложить воедино, получается, в одной из балерин как раз-таки и находится мозг погибшей Кати. Только нужно понять в какой? Нечаев был точно уверен, что прикончил ее, но стоило ему коснуться дрожащими от тремора пальцами гладкой пластины, заменяющей лицо, попробовать приподнять за подбородок, тупо разглядывая отражение в безучастном металле, как Левая отпрыгнула, издавая какие-то неразличимые звуки, закружилась в воздухе, пронзая вытянувшимися до ненормальных размеров когтями стеклянный потолок с молотом и серпом, пролетариатом и крестьянством.       Когда конструкция со звоном, треском, грохотом и гулом рухнула, Левая взмыла ввысь, на верхние этажи и, по всей видимости, «пошла настучать» Сеченову о прибытии майора. Хотя тот уже все знает, раз выставил одну из близняшек у самого входа — боялся, что за ним придут. Но откуда ученый узнал о намерениях Сергея? Не могла же Левая самовольно спуститься? Этот вариант сразу отпал. У них нет личности, чтобы принимать решения — они целиком и полностью во всем подчинены Дмитрию Сергеевичу. Тогда, может, разболтал кто? Но встает закономерный вопрос — кто…       Немного подумав, раскидав в голове тактики боя, в чем Нечаев разбирался в сотню-тысячу раз лучше, чем в отношениях с людьми, майор пошел в сторону лифта. Этот злополучный лифт… Наверху две близняшки, два практически неубиваемых робота, от одного их вида в дрожь бросает не только простых работников, но и членов Политбюро. И еще там Сеченов… Вероятно, жизнь Сергея была порядком лучше, если бы он вообще не видел и не встречал этого человека, а еще — он не был бы сейчас здесь, не стоял бы с дробовиком в руках на двух металлических протезах, заменивших ему ноги. Он был жив, но вопрос выживания зависел только от него, а вот смешанные чувства, предрассудки и мысли — связаны именно с Дмитрием Сергеевичем.       Зайдя в лифт, где майор обнаружил место духовного успокоения, он, тяжело опустившись на одно из мягких кресел, предназначенных явно для кого-то из чинуш, вздохнул, откидывая голову назад. Вытащил зажигалку и портсигар, где еще оставались сигареты, закурил. В лифтах курить нельзя, но Нечаева это мало волновало: он может умереть буквально по выходу из лифта — к черту технику безопасности!       «Проект «Атомное сердце» утвержден секретным съездом ЦК КПСС от 14 февраля 1951 года, — повторяла на автомате запись в подъемнике, пока Сергей неторопливо покуривал, предаваясь действию никотина. Сколько сил ему потребуется на битву? Хватит ли вообще?.. — Цель — подавление вражеского государства Соединенных Штатов Америки, смена политического режима, свержение капитализма, установление коммунизма, — майор мало был знаком с марксистко-ленинской теорией, пропагандируемой изо всех щелей СССР, для него коммунизм был, когда все счастливы и все живут в достатке. Понятная и простая схема. — Установление социально-нравственных идеалов, соответствующих представлениям советского человека. Метод осуществления — захват стратегических и военных объектов, вывод из строя атомных электростанций… — дальше Нечаев перестал слушать, затушив бычок о пол и размазав его носком ботинка. — и последующая передача властных полномочий правительству СССР».       — И как они собирались это сделать? — все же спросил майор, поглядывая на левую руку.       — Ну, Сергей… — еще тяжелее, чем прежде проговорил ХРАЗ. До него уже дошло, что во всем, кроме военных дел, Нечаев, как подросток, которому нужно подробно все разжевать и вложить в рот, чем собственно Харитон и пользовался, стравливая майора на Сеченова. — Сначала они продают роботов, потом просто раздают по их «гуманитарной» программе, а когда они достигают практической массы, захватывают электростанции и отключают энергию, — лифт остановился и Нечаев, покрепче сжав оружие в руках, направился по коридору, в залу, увешанную портретами и возвышающимся среди них Карла Маркса в полный рост.       — Сергей, не забывайте, телохранительницы Сеченова — невероятно опасные противники, — тактично напомнил ХРАЗ, показываясь из перчатки вновь, пока в зале раздавалась запись Дмитрия Сергеевича, детально вещающего о целях «Атомного сердца» перед неизвестной аудиторией, бурно аплодировавшей в конце записи докладу академика. Зачем-то майор дослушал до конца — наверное, потому что приятно была слышать уверенный голос Сеченова.       В коридорах был затемнен свет, потому пол из-за мягкого красного ковролина сливался с очертанием стен. И вот — конечная цель, дверь в масштабных размеров кабинете ученого, министра Промышленности СССР. Подавив внутри неуверенность, Нечаев с силой распахнул тяжелые двери. Солнце постепенно скрывалось за дождевыми облаками, погружая кабинет в сероватые, меланхоличные оттенки. Сеченов сидел за неизменным дубовым столом, что-то дописывая или подписывая. По обе стороны, заложив руки за спину, высились изящные фигуры Левой и Правой. Не мало удивило майора, что Левая, та, что без кофточки, стояла совершенно нормально, без каких-то следов от битвы — ну и хрен с ней!       Майор тихими, медленными шагами шел в его сторону, выставляя как пистолет ладонь с Харитоном, тянущимся светящимися проводками к согнутой в приливе работы спине Дмитрия Сергеевича, вперед.       — Шеф? — позвал он Сеченова.       — Защищать, — не отрываясь от работы, бросил телохранительницам ученый.– Ну что, Харитон, ты гордишься собой? Что вы ему там наплели с Ларисой и Зинаидой? А от тебя, Сережа, я такого уж точно не ожидал. Не ожидал, что ты поддашься на эти жалкие манипуляции…       — Заткнись! Ты копался у меня в башке, ты стер мои воспоминания. Я че, игрушка для тебя, как и другие люди, которых ты уродуешь этим своим… «Коллективом»! Че ты там себе, сука, о себе возомнил? – впервые за два года закричал на Дмитрия Сергеевича майор, все еще вытягивая руку с ХРАЗом.       — Тише-тише, Сережа, — медленно встал он с места, поднимая руку в успокаивающем жесте. — Ты на нервах, успокойся. Ты просто запутался — я понимаю, потому винить не буду. Не каждый способен вынести на себе все то, что пережил ты. Ты герой, Сереженька… Но ты, Харитон, — угрожающе проговорил Сеченов, прожигая взглядом перчатку с раскрытой звездой на руке Нечаева. — ты должен был помочь мальчику, а вместо этого ты его используешь, как марионетку!       — Это я-то? Не вздумай валить все на меня! — теперь уже на повышенных тонах говорил ХРАЗ, замигав редкими красными огоньками на кончиках проводков. — Я никогда не мечтал лишать людей воли, впаривая им бесполезные пустышки с плакатов! И никогда я не мечтал стать говорящим куском слизи! — майору от этих слов стало неловко смешно, но он поспешно скрыл порыв рассмеяться прямо тут, чтобы не ломать общую атмосферу напряженности. — Признай, что рад случившемуся. Признай, что используешь все, на что ляжет глаз, лишь бы добиться своей цели! Ну, Дима, признай!       — Не смей! — остатки самообладания Дмитрия Сергеевича быстро улетучивались. Он сделал шаг вперед, тыкая пальцем в сторону ХРАЗа, но обращался теперь к Сергею. — Я потерял вас обоих, а затем спас лишь чудом! Ты был… ты был моим лучшим другом, Харитон, — Нечаев уловил глубокое разочарование и печаль в словах ученого, видимо, тот действительно сильно тосковал по Захарову. Что бы ни говорили про министра Промышленности, он, в первую очередь, был человеком, тоже испытывающим чувства и точно так же переживающего потери. — А майор, Сережа… Он же мне вообще как сын! У меня ближе него нет людей!       — А эти две, наверное, дочери, я правильно уловил твой посыл? А все, кого ты подключишь к своему чудовищному «Коллективу» и чьими мыслями ты будешь управлять — они кто? Толпа приемных детей, так? — съязвил в ответ ХРАЗ, а глаз Сеченова уже некоторое время нервно дергался от злости. — Ближе людей, у тебя лишь роботы, которые думать не умеют — им только дай команду и они все исполнят… А Люди… Люди для тебя простой ресурс, который ты используешь!       — Я хотел дать людям будущее! Показать им звезды, показать им весь мир и дорогу к невозможному!       — Да заткнитесь вы оба, сукины дети! — закричал майор, по горло сытый бесконечными перепалками вокруг него. — А ты, Волшебник хренов, руки вверх! И скажи этим двоим, чтобы отошли. Я считаю до трех. Раз…       — Мне жаль…       — Два!       — Мне так жаль, Сережа, что вы сами довели до этого и даже не пытаетесь решить все по-людски… — вздохнул Дмитрий Сергеевич, печально глядя в озверелые глаза майора. — Но я не дам вам встать на пути прогресса. Правая, Левая — пресечь, — Нечаеву показалось, или ученому действительно от собственных слов стало больно. Сеченов с тяжелым сердцем наблюдал, как близняшки синхронно развернулись и медленными, плавными лебедиными шагами направились к Сергею. Он не хотел терять майора, лучше бы руки лишился, но рядом с тем опасный враг… Как же больно, невыносимо больно было лишаться одной самой дорогой ему солдатской жизни и верной души ради блага советского будущего и прогресса!       «Ебучие, блять, пироги!» — Нечаев попытался достать оружие, но Левая накинулась на него, пока Правая поднималась в воздух. Майор уже прощался с жизнью, хотя отчаянно сопротивлялся и успел выкатиться из-под смертоносного удара выпущенного из пятки ключа, которым близняшка запускала процесс ассимиляции головы Петрова.       Следующие минуты он буквально танцевал танго со смертью, точнее, с двумя смертями: одна парила в воздухе, опаляя пространство лазерными лучами, другая — носилась как угорелая, размахивая когтями. И все время при выстреле в кого-то из них в голове проносился уже отчетливо узнаваемый сознанием голос Кати: «Тебя обманывают. Все… Я не смогла тебя уберечь. И не могу остановить их сейчас… Я искала тебя так долго… И только когда ты погружался в пограничное состояние, я могла коснуться… тебя. Покончи с этим сейчас. Они оба врут…».       Времени обдумать сказанное Екатериной не было: его жизнь на кону, какие нахрен размышления о погибшей жене. А сыновья? Этот факт ударил ногой Левой в поддых, но майор отбежал от нее, кряхтя и еле слышно покашливая. По лбу смешавшийся с кровью из разбитой брови тек горячий пот, заливая глаза. Сколько еще ему придется спустить на них обойм? Они действительно неубиваемые! Становилось даже как-то страшно, но, отметнув боязнь на задворки сознания, майор ринулся в бой, уклоняясь, отбиваясь, отстреливаясь, рыча, пыхтя, ругаясь матом и слушая редкие подбадривающие слова ХРАЗа: «Еще чуть-чуть, Сергей… Сейчас дожмем. Вместе».       Прогремели последние выстрелы, утихла канонада стрельбы, тела близняшек, потерявшие силы, закружившись, с лязгом опустились на пол. Дыша, как загнанная собака, обливаясь согревающим в прохладном просторном помещении потом, Нечаев подошел к Правой, которая, изогнувшись в агонии, делала попытки двинуться и с немой мольбой тянула к нему руку из серого металлического полимера. «Освободи меня, прошу, Сережа! — взрезались пронзительным криком слова Екатерины в мозг. — Выживи. Найди меня. После». Правая обмякла, насколько позволял это сделать роботизированный корпус. Майор, бросив на нее последний печальный взгляд, для пущей уверенности перехватил винтовку и направился к Сеченову: «Ну все, хватит с меня! Пора решить проблему раз и навсегда».       Увидев, что последний оплот личной безопасности пал под пулями некогда верного солдата, а сам солдат изнизан тонкими нитями манипуляций и запудривания мозгов Харитоном, Дмитрий Сергеевич выхватил из ящика пистолет и трясущимися руками направил его на Нечаева, придавая уверенности. Он был загнан в угол. «Какая же ты мразь, » — со злобой прошипел Сергей, когда ХРАЗ вырвал проводками из рук ученого оружие.       — Нет, Сергей… Послушай! Т-ты не понимаешь, Х-харитон манипулирует тобой, — голос Сеченова дрожал, уже не было той уверенности, охраняемой корпусами Левой и Правой. Выстрел. Майор выстрелил в область печени. Дмитрий Сергеевич сразу же прижал руки к ране и повалился на пол, хрипя и чуть поскуливая от боли. Набрав в легкие побольше воздуха, он выдал. — Харитон получил доступ к модулю «Восход» в твоей голове и потому самовольно направлял тебя в «Лимбо»… Я пытался уберечь тебя, Сережа… — кашлянул тот, чувствуя першение подступающей крови к горлу. — Это он убил твоими руками Молотова!       — Хватит лицемерить, Дима… Ты всегда выставляешь себя белоручкой, пока я делаю всю грязную работу.       — Но не убивать же за это… Зачем ты все это устроил? — голос ученого становился тише, но он отчаянно боролся за жизнь. Не хотел умирать. Хотел спастись, спасти Нечаева из пут Захарова, подарить человечеству великое будущее.       — Ах ты паскуда! Так ты все время… — зарычал Сергей, отковыривая встроенное в руку устройство, чтобы вытряхнуть ХРАЗа из перчатки.       — Замолкните навсегда, майор… вы свою работу выполнили, — ударило его мощным разрядом тока и тело майора рухнуло рядом с Сеченовым. Ученый, надавливая на рану всеми оставшимися силами, дополз до Нечаева и принялся тормошить его: «Сережа, Сереженька, П-3, сынок… Прошу, вставай! Вставай! Пожалуйста…» Если тот сейчас выберется из «Лимбо», то Дмитрий Сергеевич может быть спасен — если, конечно, этого захочет Нечаев. Пуля прошла внутрь, но не глубоко — спасибо корсету из китового уса, который сейчас стал чем-то вроде бронежилета для Сеченова.       Возможно, именно сейчас ученый осознал ценность жизни, он ощущал себя Болконским под небом Аустерлица. Всю жизнь он окружал себя теми, кто подлизывался к нему ради выгоды, да Харитон — и тот предатель; а майор, у которого кроме Дмитрия Сергеевича и не было никого, был рядом, потому что тянулся к нему и всевозможными оттенками чистой, воспетой греческими поэтами, любви был предан… Не надо было отправлять его. Теперь в горле застряла не только кровь, но и слезы. Он, такой статный министр, блестящий ученый и просто многоуважаемая личность, лежал на полу с пулей в животе и сдерживался от рыданий по оставившего его в реальности Сергея.       — Ч-чего ты хочешь Х-харитон? — проследил ученый взглядом, как из перчатки обездвиженной руки майора выпрыгнула капля черного, как нефть, полимера.       — Я хочу, чтобы все это закончилось. Чтобы твое дражайшее человечество, у которого уже давно нет никаких перспектив, отошло с дороги и пропустило вперед новый виток эволюции, — говоря, Харитон ловко двигался по разным поверхностям, пока не запрыгнул в ванную, наполненную Массивом информации. Жидкость заволновалась, забулькала, пока Захаров смешивался с ней, впитывая все знания. Вскоре из жидкости поднялась вверх человекообразная полимерная фигура, подобно Черному человеку у Есенина. — Меня…       — Ты само зло, Харитон. Истинное, мать твою, зло, — сил на интеллигентное обращение у Дмитрия Сергеевича не осталось. Он лишь чуть ближе подполз к телу теплому Нечаева, но взгляда от Захарова не отрывал. Слишком опасно отводить было взгляд от полимерной фигуры. В таком состоянии Харитон, обладая нечеловеческим запасом сил, мог в любую секунду подойти и лишь пальцами сломать Сеченову шею. В «Лимбо» время идет иначе и черт знает, через сколько очнется Нечаев, если только очнется… А ученый будет уже мертв.       — Что… Что ты собираешься делать с людьми и «Коллективом»?! — Его пугала смерть. В детстве он думал, что люди бессмертны, а когда стареют, уходят куда-то в глушь, а студенчестве понял, что был совершенно не прав, и смерть — естественный процесс для живых организмов, когда клетки перестают синтезировать белок для поддержания жизни. Ну а сейчас… Черная дама пугающе возвышалась над ним, распластав широкие, но облезлые крылья, и потряхивала косой в ожидании новой души в копилку истории. Дмитрий Сергеевич видел ее и боялся, дрожал от предсмертного бреда. Или у него все же есть шанс выжить, обмануть деву смерти?       — Не стоит называть злом все, чего в полной мере ты не в состоянии постичь, — полимерная фигура приблизилась к рабочему столу Сеченова, где восседала Псевдокошка, чье имя в реальности было Мусей. Харитон с нежностью принялся проводить рукой по гладкой шерсти животного, продолжая разговор с морщащимся от боли Дмитрием Сергеевичем, ощущающего, как стремительно силы покидают его. — Зло понятие абстрактно, а ты ограничен в своем мышлении, Дима, потому что ты — просто человек, вымирающий вид…       И именно сейчас мир может стать сущим Адом и даже не на страницах романов, а в реальности.