Достучаться до Ада*

Кто мог бы, даже вольными словами, Поведать, сколько б он ни повторял, Всю кровь и раны, виденные нами? Любой язык наверно бы сплошал: Объем рассудка нашего и речи, Чтобы вместить так много, слишком мал.

      — Ты зачем этого подонка с собой притащил? — с нескрываемым презрением спросила Зинаида Петровна, глядя на фигуру Сеченова, вцепившегося мертвой — или почти мертвой, — хваткой в майора. Заплакало дождем и небо, стуча по листьям кудрявых деревьев, по окнам избушки грузными каплями, но никто не спешил зайти в дом: в начале нужно было во всем разобраться. В кронах прогудел прохладный ветер, от которого становилось только хуже.       — Сергей, объясни, что тут вообще происходит, — вмешалась в разговор Лариса, скрестив руки на груди. Ей не были понятны мотивы Нечаева, принесшего с собой на борт «Кондора» человека, которого не то что ненавидели тут, а явно желали скорейшей смерти. И если майор все это понимал, то зачем поступил иначе? Зачем рисковал своей жизнью ради другого? Облака становились все кучнее, наливаясь темнотой и тяжелыми каплями.       — Харитон оказался не тем, за кого он все это время себя выдавал: он манипулировал Сережей и отправлял его «Лимбо», использовал… — начал вместо Нечаева Дмитрий, не желая отцепляться от солдатского тела. Он чувствовал, что тут ему не рады и, скажи он что-нибудь не то, может спокойно, с распростёртыми руками полететь за борт и встретиться со смертью окончательно и бесповоротно — потому и держался за майора, бывшего его единственным спасением, во всех смыслах.       — Я не с вами разговариваю, а с Сергеем. Так что произошло? — презрительно фыркнув, повторила вопрос Филатова, упорно избегая взглянуть на Сеченова: сама бы его придушила. — И вообще, вы немногим от Харитона отличаетесь…       — Все так, как сказал Дима… Дмитрий Сергеевич, — поправил себя майор, бросив взгляд на ученого, которого он вновь держал на руках. Не сказать, что Сеченов не мог, хоть и с трудом, но стоять на ногах — Сергей просто не хотел его отпускать, в глубине души «боясь за сохранность» Дмитрия. Вдруг что случится? Хотя вероятность была столь мала, однако ум волновался.       — Дима? — переспросила насчет оговорки старуха, хмурясь. Какой-то когнитивный диссонанс у нее возник в голове: Сергей все время называл Сеченова «шефом», «Дмитрием Сергеевичем» и безропотно боготворил, а теперь вот «Дима» — до чего дошли от сумасшествия вокруг?!       — Ну да, — безразлично буднично ответил Нечаев, хотя ему самому крайне неловко называть Сеченова просто по имени — конструкция в голове, складываемая и насаждаемая два года подряд, не желала меняться не при каких обстоятельствах. Но все же это самое «Дима» с разрушительной силой разбило образ Шефа в голове, опустив его до обычного человека из плоти и крови, тоже страдающего, тоже любящего, тоже совершающего ошибки в погоне за целями. — Баб Зин, вместо вопросов тащи всю аптечку, которая у тебя есть… Сейчас латать будем. Лариса ты умеешь доставать пули? — перевел он взгляд на нейрохирурга, упорно делавшую вид, что она тут вообще не причем.       — На кой черт? — спросила вместо нее Зинаида Петровна, всматриваясь в лицо Нечаева, ища признаки сумасшествия. Как можно оставаться таким тугодумом и вообще не воспринимать здравые доводы, говорящие о том, что один советский ученый с фамилией Сеченов — мудак?       — Ему надо… Я в него выстрелил, — уже начал нервничать Сергей, закусив губу изнутри.       — И правильно сделал. Чего ж не добил? — на лице бабы Зины возникло искреннее недоумение.       — Заткнитесь все, — ожесточился голос майора. Он держался слишком долго и если что-то произойдет, он либо отрубится на месте от усталости, либо треснет кому-то по голове. — Хватит, правда, я устал, у меня башка трещит уже от вашей всякой бесполезной хуйни с осуждением друг друга… Просто дайте мне гребаную аптечку и закончим разговор.       — Зинаида Петровна, я, как и вы, не хочу ругаться с Сергеем из-за какой-то фигни, — примирительно начала Филатова, кажется, единственная, кто обладал маломальским эмоциональным интеллектом, а под «фигней» в этот раз подразумевался Сеченов, который еле держался на краю сознания и вот-вот упадет в обморок от потери крови. — Так что дайте ему все, что нужно. Хорошо… Ладно. Да, я умею вытаскивать пули. Тащи его в дом.       — Спасибо, Лариса, — с благодарностью улыбнулся Нечаев, топая за девушкой по деревянному крыльцу. Баба Зина провожала их странным взглядом. Она не могла перетерпеть то, что в ее доме теперь будут спасать человека, разделившего сознание ее дочери на два чертовых робота, которые беспрекословно ему же и подчинялись. И что этот самый человек делал с другими людьми — от такого зрелища обычно седеют и в дурку едут с помешательством.       — Я делаю это не ради… него, а потому что ты меня попросил, — бросила за спину Лариса, сразу направляясь на кухню. Нужно поставить воду в металлический чайник, чтобы прокипятить инструменты, которые у бывшего-то офицера связи Предприятия, Зинаиды Петровны Муравьевой, обязательно найдутся, и вымыть руки от всякой пакости, которую в рану заносить было категорически запрещено, но хочется ведь подгадить Сеченову за все произошедшее, а нельзя: совесть и врачебный долг не позволяют.       Майор внес отключившегося Дмитрия в гостиную, где стоял молчаливый телевизор, укрытый узорчатой тканью, и уложил на раскинутый, поскрипывающий диван грязно-оранжевого цвета. Теперь нужно принести таз, чтобы сливать набегавшую кровь: Филатова сказала, что при огнестрельных ранениях в печени образуются лучевые разрывы вокруг входного отверстия, такие же разрывы могут быть и на выходе, хотя иногда бывают и щелевидные раны, и все это приводит к обильному кровотечению, как при попадании в сердце.       Еле разбудив отключившееся сознание, Сеченов невидящим, пустым взглядом осмотрел с дивана, куда его положили. Уютная деревянная комнатушка с резными занавесками и коврами на стенах. Здесь пахло уютом, но не для него. Он опустил взгляд вниз: жилетка промокла растекающейся по ткани кровью насквозь. Еще немного и ученый непристойно взвоет от боли. Честное слово, лучше бы умер или снова отрубился, лишь бы не чувствовать пиздецкий металл в себе. Напротив на деревянном стуле, уперев локти в колени, сидел майор, на комбинезоне которого отпечатались чернеющие багрянцем разводы крови Дмитрия, и наблюдал за ученым, ощущающим себя таким беспомощным в данном положении.       — Сережа… Прости меня за все, пожалуйста… За все, за что можешь простить, — заговорил ученый, протягивая руку к Нечаеву, чтобы сжать его ладонь пальцами. Это была исповедь, небольшая и искренняя. Ведь сейчас он был ни в чем не уверен: он может умереть хоть сейчас, а майор был рядом и в последнюю минуту Сеченов мог рассчитывать на него. — Я всегда желал тебе блага, никогда в мыслях у меня и мелькнуть не могло причинить тебе вред.       В гостиную вошла Лариса. Внутри лишь на йоту она не уверена в предстоящем, потому что впервые проводила операцию не в стерильных условиях, но опыт делал свое дело, придавал уверенности, а пальцы перестали дрожать в предвкушении. А ведь она сама хотела покопаться в человеке.       — Будет лучше, если вы отрубитесь на некоторое время… — с полной серьезностью посоветовала Филатова, пока Нечаев расстегивал на Дмитрии белую рубашку и темно-синий жилет. Ученый покорно кивнул ей в ответ — предстояло притвориться простым бревном и не завыть волком.       Мгновение. Майор остановился, рассматривая пропитанный кровью корсет под рубашкой, в котором было заметно небольшое пулевое отверстие — значит, пуля ушла недалеко и потому причиняла столько боли. Ведь уйди она глубже, организм начал бы ассимилировать ее с собой, капсулировать и тогда бы боли столько не было, но Дмитрий бы тогда и умер, потеряв неприличное количество крови. Филатова внимательно следила за действиями Сергея и одновременно с тем же интересом изучала взглядом рану.       Ее чуть не пробил смех: она будет оперировать, копаться в человеке, боготворимого миллионами, в число которых раньше входила Лариса. Фактически, ей предстояло провести операцию на Боге– хотя нет, теперь уже не на Боге, а на простом ученом, изнывающем всем телом от боли. Он так близко к смерти, что человеческое, тщательно скрываемое раздувшимся эго и величием внутри, берет вверх. Какая ирония.       — Все готовы? — спросила девушка, как только Нечаев убрал одежду и развязанный корсет Сеченова в сторону. Баба Зина к этому времени принесла в гостиную прокипяченный пинцет, спринцовку, сверток чистых бинтов и водку заместо антисептика, выставила все на марлю, разложенную на небольшом столике у дивана, чтобы Ларисе было удобно работать, поставила у дивана банку с чистой водой. — Сергей, ты держишь верхнюю половину тела, а Зинаида Петровна — ноги, чтоб не брыкался. Держите крепко, — и затем Лариса обратилась к Дмитрию. — А вы… только не орите громко, будет очень больно.       — Понял, я и сам прекрасно понимаю… что предстоит, — слабо улыбнулся Дмитрий, подавляя страх, поднимающий биение сердца до больших скоростей. Сколько он сам операций провел, но ни разу на операционном столе не оказывался…       С превеликим удовольствием он бы навернул пару стопочек водки, но алкоголь, лишь слегка притупив боль, разжижит кровь и замедлит ее свертываемость, что станет не самым лучшим обстоятельством для Филатовой, которая сидела с таким сосредоточенным лицом, протирая дыру куском марли с этой самой водкой. Захлебнув воздуха, девушка начала дренирование раны от крови, ловко орудуя спринцовкой и пинцетом, медленно, словно мучая, оттягивала им края, а спринцовкой отсасывала натекающую в рану кровь.       — Тихо, — когда, выгибаясь, Дмитрий взвыл от вспышек боли, майор тисками рук держал его на месте. Он бы хотел помочь, но все сейчас зависело от Ларисы, которой нельзя было мешать, даже дышать в ее сторону было опасно. Комната погрузилась в пугающе напряженную тишину. Осушив рану, Лариса полезла пинцетом внутрь, отключилась от тихого скулежа оперируемого и искала пулю, активно убирая прибывающую кровь. Про себя она с облегчением вздохнула: корсет не дал расплющившемуся внутри металлу задеть большие кровеносные сосуды — иначе операцию можно было и не продолжать.       Теперь осталось только вытащить пулю. Филатова бросила взгляд на Сеченова, тяжело и загнанно дышавшего, сжимающего край дивана до побелевших костяшек, и на Нечаева, что-то тихо говорящего ученому. По ее лбу пробежала струйка пота, которую пришлось, изощрившись, вытереть локтем. «Дело за малым… — девушка чистыми пальцами аккуратно развела края раны в стороны и, вздохнув, пинцетом вытащила пулю, откинула ее в ведро с плескавшейся кровью у дивана. В один момент тело Дмитрия обмякло, похоже, не справился с болевым шоком. — Все. Осталось мусор весь вытащить».       Молчание давило на всех, пока Лариса вытаскивала из раны волокна одежды и прочий мусор, запиханный пулей внутрь. Зашить рану было нечем, потому пришлось только наложить стерильную повязку, зафиксировать бинтами и надеяться на лучшее. Во врачебном деле столько непредсказуемого, что даже самая удачная операция может пойти по пизде. Закончив, девушка устало откинулась на спинку стула, переводя дыхание и задрожавшими руками утирая пот со лба.       Нечаев вышел на крыльцо и, сев под крышей на ступени, вытащил сигарету, пока землю омывал дождь. Закурил, проглатывая дым в легкие. Как же он устал… Мысль об отдыхе его не покидала: сознание начинает мутнеть от происходящего вокруг говна, но наконец хоть что-то разъяснилось: в сером, черное отделилось от белого.       — Зинаида Петровна пошла ставить чай. Ты будешь? — начала с отстраненной темы Филатова, тоже уставшая, но отчего-то глубоко благодарная Сергею, спускаясь к нему и присаживаясь рядом. — Удивительно, что он вообще жив. Ты, я так понимаю, с близкого расстояния стрелял?       — Да, метров пять… — мрачно, подобно висящему над ними небу, ответил майор, словно желая отпугнуть этим девушку. Сейчас ему нужно было побыть одному. Просто одному. — Шеф пытался обороняться, но ХРАЗ… точнее, эта паскуда Харитон, выхватил пистолет, а я выстрелил.       — Ну все обошлось — это уже не может не радовать, так ведь? — пыталась приободрить майора Лариса, провоцируя на разговор с ней. Может ему и легче станет, если выговорится? — Сейчас ему и тебе надо проспаться хорошо, а потом…       — Я не знаю, что будет потом, — перебил он девушку, откидывая затухнувший под слезами дождя бычок. Горло предательски сжималось от нахлынувшего отчаяния, когда он заговорил. — Я хотел в отпуск, но не представляю, как… как жить со всем этим дальше, как отдыхать с таким багажом пиздеца за спиной. Роботы-хуеботы, Харитоны, Петровы… Шеф, в конце концов, — неосознанно Нечаев стеснялся называть ученого просто по имени, поскольку для него это было важно. Дмитрий Сергеевич доверил ему имя, разрешил себя называть «Димой», точно друга. — Мною жалко манипулировали все, кому не попадя, а я верил… просто, блять, верил, шел на поводу! Мне противно от самого себя.       Филатова замолчала, обдумывая сказанное майором. У нее была похожая ситуация с Петровым, но, приняв это как данность, девушка успокоилась и старалась больше не вспоминать о нем, сколько бы память ее туда не тянула. И Сергея она понимала лишь отчасти, потому что он мог зациклиться на чем-то и думать только об этом, не замечая ничего вокруг.       — Так ты будешь чай? Тут прохладно, пошли в дом, — свела на нет неприятную для майора тему нейрохирург, поднимаясь с деревянных ступеней. Нечаев, вставая следом, бросил на нее какой-то мрачный и при том умоляюще полный щенячьей грусти взгляд.       Уже глубокой ночью Дмитрий очнулся, приподнялся с подушки, охнув от все еще отзывающейся болью в животе забинтованной раны, огляделся по сторонам. За окном темно, в окна продолжал агрессивно настукивать дождь. Ученый хотел встать, но вспомнив, где находится, вновь лег, глядя в потолок, натягивая одеяло.       Сбоку, с раскладушки доносился громкий храп Нечаева, спавшего на животе. Сеченов с умилением наблюдал развернувшуюся перед ним картину: так спали и Юра с Димой, когда приезжали к нему в Москву и где они жили сейчас, убереженные от смерти в сбое на Предприятии, — в привычках детей явно отразился их отец, которого мальчики считают погибшим. И как они отреагируют на новость, что их отец жив, но стал совершенно другим человеком, толком их не помнящий? В голове Дмитрий отложил эту тему для разговора на будущее, когда и он оклемается, и когда Сергей достаточно отдохнет от пережитого.       Он заслужил.