Достучаться до Ада*

Ты выдумал меня. Такой на свете нет, Такой на свете быть не может. Ни врач не исцелит, не утолит поэт, — Тень призрака тебя и день, и ночь тревожит. Мы встретились с тобой в невероятный год, Когда уже иссякли мира силы, Все было в трауре, все никло от невзгод, И были свежи лишь могилы…

      Утром порядком распогодилось, зеленые усы травы были усыпаны мелкими холодными кристаллами росы, рухнувшими в дожде с неба, по которому неспешно, никуда не торопясь лениво перетекали пышные облака, задетые мазками розоватых лучей солнца. В разряженном воздухе царила прохлада, да и ветер вместе с серенькими соловьями затих в густых облитых дождем кронах.       Перевернувшись на спину, Нечаев безмятежно посапывал на раскладушке, не особо запоминая, что ему снится, а вот Дмитрий уже не спал: солнечные лучи разбудили его и разум трудоголика, почувствовав на каком-то интуитивном уровне рассвет, скомандовал остальному телу: «Подъем! Пора работать». Сеченов аккуратно, тихо приподнялся с места, чтобы, не дай бог, не задеть перевязанную рану и никого не разбудить скрипом дивана в ранние часы: медленно двигаясь за шустрой «подругой», короткая толстая стрелка часов еле-еле переползла через отметку «VI» на циферблате. По гостиной разносились тихие щелчки секундной стрелки и притихший, по сравнению с ночью, храп майора.       Нужно было хоть чем-то занять мозг, чтобы не скиснуть со скуки и фантомных вспышек боли. Ученый медленно, не создавая лишнего шума, покинул нагретое на диване место — нужно было осмотреться и найти хоть что-то, что могло заинтересовать пытливый ум, жаждущий беспрерывного поступления нового. На столе, укрытом резной скатертью, как и все в доме Зинаиды Петровны, лежала фоторамка, видимо, чтобы не досаждать изображением хозяйку.       Дмитрий приблизился к столу и, разглядев на обратной стороне надпись «Семья. 1952 г.», взял рамку в руку, рассматривая черно-белое фото, запечатавшее во времени полный состав семьи Нечаевых-Муравьевых: слева стоит баба Зина — тогда еще без косынки на голове, но уже в тяжелых очках, — в почетном военной кителе; на стуле сидит Екатерина в похожем кителе, посадила на колени малыша, которому от силы можно дать было года два; справа от жены стоит Сергей, тоже в бравурной военной форме, и держит за руку второго мальчика лет четырех, глядящего испуганным детским взглядом в объектив. На лицах царит легкая, безмятежная улыбка, от которой у Сеченова даже сжалось сердце, пока он рассматривал фотографию. Тяжело вздохнув, он вернул рамку в изначально положение и огляделся: телевизор ему не посмотреть, радио будущего не послушать…       Может, в книжном шкафу, в самом углу гостиной, что занимательное найдется. Дмитрий быстрым взглядом пробежался по названиям на корешках книг — в основном, художественная литература и философия, интересовавшая ученого только в периоды душевного упадка на почве работы или чьих-то смертей. Но именно сейчас хотелось отвлечься чем-то абстрактным. Тоненькая книжка Камю мягко легла в руку, и Сеченов, будто вор в чужом доме, на цыпочках вернулся к дивану. Морщась от боли в боку, лег, натянул одеяло до груди, чтоб жарко чересчур не было, и раскрыл книгу:       «Вместе с отталкиванием чужеродного в любом бунте сразу происходит полное отождествление человека с определенной стороной его существа, — ученый нахмурился, пытаясь высмотреть среди букв какой-то более понятный смысл, хотя сам хотел отвлечься чем-то далеким и непонятным с первого прочтения. — Поскольку угнетаемый молчит, люди полагают, что он не рассуждает и ничего не хочет, а в некоторых случаях он и вправду ничего уже не желает. Отчаяние, как и абсурд, судит и желает всего вообще и ничего в частности. Его хорошо передает молчание. Но как только угнетаемый заговорит, пусть даже он скажет «нет», это значит, что он желает и судит. Бунтарь делает круговой поворот. Он шел, погоняемый кнутом хозяина. А теперь встает перед ним лицом к лицу, — читая все дальше, Дмитрий начал приходить к безрадостным мыслям, напрямую связанных с Нечаевым, чьи вещи столь педантично в отличии от хозяина покоились на стуле. Академика интересовал закономерный вопрос, почему именно с Сергеем были связаны эти мысли. — Бунтовщик противопоставляет все, что для него ценно, всему, что таковым не является. Не всякая ценность обусловливает бунт, но всякое бунтарское движение молчаливо предполагает некую ценность».       Подумав, прикрыв книгу и бросив взгляд на мирно сопящего на раскладушке майора, — бесконечно умиляющее зрелище — Сеченов решил, что мысли связаны исключительно с тем, что тогда Нечаев мог пойти путем «бунта», воспротивиться контролю и оставить его наедине с Захаровым, спасая только себя и ублажая наплетенные противниками академика манипулятивные нити лжи. Но не оставил ведь, не дал «спокойно сдохнуть» от свернутой шеи — спас.       Может, его волнения о Сергее и были иллюзорными, не настоящими, а майор был для него лишь инструментом для достижения целей? Ученый не хотел признавать за собой подобного, всячески убеждая себя в том, что он искренне заботился и волновался о Нечаеве, как о сыне, как о важном для него человеке, а не просто как о подчиненном, бесконечно преданном и выполняющим все, что он скажет. Бросив на Сергея последний, долгий взгляд, Сеченов вернулся к чтению, попутно понимая, что нечто внутри бесповоротно изменилось в его отношении к майору — и Дмитрий отчаянно пытался понять, что конкретно. Не мог оставить на самотек.       Спустя несколько часов, пролетевших секундами, в гостиную тихо заглянула взъерошенная, но довольно бодрая Лариса с расплетенными косичками, закутанная в пестрый халат. Толстая часовая стрелка перепрыгнула «VIII». «Так быстро, » — отметил про себя ученый.       — Спит? — прошептала она, глядя на Нечаева, переворачивающегося на бок во сне, бубнящего неизменное «Ебучие пироги!» под нос. Сеченов кивнул ей и занырнул обратно в книгу. Филатова некоторое время понаблюдала за обстановкой и скрылась за дверью, а за стеной в унисон с фыркающим и свистящим чайником послышался голос Зинаиды Петровны: «Ну? Как он там?». «Дрыхнет еще, » — отозвалась девушка. «А черт этот?» — при ее словах Дмитрий тихо усмехнулся, понимая, что речь идет о нем. Он старался не выкидывать из головы, что ему тут совершенно не рады, а баба Зина при любой удобной возможности с удовольствием выпнула бы его с «Кондора». «Читает, » — спокойно ей ответила Лариса. Старуха что-то проворчала и, по звукам, начала разливать кипяток.       Не вспомнив, когда в последний раз он ел, ученый решил, что лучше уж подождет пробуждения Сергея, чем будет завтракать в напряженном молчании с Зинаидой Петровной и Филатовой. Да и желательно поговорить бы с Нечаевым по душам, решить все нахлынувшие за последние сутки вопросы и недопонимания.       «В своих возвышенных и трагических формах восстание людей есть не что иное, как многолетний протест против смерти, яростное обвинение удела человеческого, предопределяемого всеобщим смертным приговором, — проговорил тихо Дмитрий вслед за Камю. — … Неприятие смерти, жажда бесконечной и ясной жизни — таковы пружины всех этих безумств, возвышенных или ребяческих. … Восставший жаждет не столько самой жизни, сколько смысла жизни, — Слишком мрачной казалась ему эта книга, особенно в моментах, когда речь шла об абсурде повседневной жизни, самоубийстве, как бунте, о Ницше и религии.       Наука не признает Бога и какого-либо поклонения ему, но кто-то, кажется, Эйнштейн, сказал, что чем больше наука делает открытий в физическом мире, тем более мы приходим к выводам, которые можно разрешить только верой. Но только верой во что или в кого? Вероятно, многие ученые, как Сеченов, и простые люди задавались этим вопросом в какой-то момент жизни.       — Если всему приходит конец, ничто не находит оправдания; все, что умирает, лишено смысла. Бороться против смерти — значит требовать смысла жизни, сражаться за порядок и единство,» — дочитал абзац Дмитрий и откинулся на подушку, глядя в потолок, переваривая прочитанное. Даже боль в печени поутихла. Что он только что прочитал? Нашел ответ на действия Харитона или что? Что дальше-то?! Захаров, должно быть, скрылся где-то, однако новостей по понятным причинам Сеченов не получал — а стоило бы.       Справа, со стороны раскладушки послышался шорох. Ученый повернул голову и встретился с довольным, осоловелым взглядом Сергея. Нечаев выспался, но тело, помня о побегушках от смерти, роботов и прочей ебанистической хуйни в течение десятка часов, эфемерно выламывалось и побаливало — но в общем и целом, терпимо!       Потягиваясь до хруста в костях, он взглянул на часы: не хило так двенадцать часов сна отмотал. Спросонья никакие мысли в голову не лезли, может, и мельтешились, сбивались в кучки где-то на уголках сознания, однако не мешали хорошему настроению. Так хорошо и уютно в пригретой солнцем гостиной. Могло не радовать только одно: мысли о Харитоне, мигом приводящие разум в состояние боевой готовности.       — Доброе утро, — первым начал ученый, закрывая книгу, и, аккуратно принимая сидячее положение, настраивался на разговор.       Майор сразу же стушевался: Дмитрий Сергеевич, мать его, Сеченов сидит напротив, живой и относительно здоровый. Сергей не знал, что говорить — его общение с академиком проходило по изученной вдоль и поперек схеме «приказ-исполнение»: «Сынок…» и сразу же «Да, Шеф!», «Так точно, Шеф!», «Будет сделано, Шеф!».       Как по-другому разговаривать с человеком, которого ты воспринимаешь Богом во плоти? Будь Сеченов действительным богом, Нечаев давно и неоспоримо бы уверовал, стал бы ярым прихожанином всех его церквей, молился бы каждую чертову секунду… А Дмитрий не был богом, он был обычным человеком со всеми прилегающими к этому фактору вещами. Майор надеялся, что к утру додумается, как впредь вести себя рядом с ним — не додумался. «Доброе, » — в конечном итоге выдал он, садясь.       — Ты как, Сережа? Выспался хоть?       — Угу, — вместо целесообразного ответа.       — Ты заслужил, — мягко улыбнулся ученый, глядя глаза в глаза. От этого Сергею стало как-то не по себе. Непривычно и волнительно до скручивающегося в животе узла напряжения. — Я не могу оставаться здесь надолго. Я лишился лучших телохранительниц, — обдал майора тяжелым взглядом Дмитрий. — И меня сильно беспокоит перспектива быть найденным Харитоном и быть, соответственно, преждевременно убитым. Захарова нельзя оставлять на свободе. Слишком опрометчиво полагать, что ему нужна только моя смерть. Он может разрушить все, над чем мы корпели столько лет, может с легкой руки изничтожить весь человеческий род… Я не могу этого допустить! — вздохнув, пождал губы ученый, сцепляя руки перед собой.       — И его нельзя никак убить? — задал резонный вопрос Сергей, хотя прекрасно знал ответ, но хотел до конца удостовериться.       — Нет… Если только не подавить его волю в общем Массиве информации, — вновь вздохнул Сеченов, раскидывая варианты событий в голове. Как же его самого угораздило делать полимер неубиваемым? — Это трудновыполнимая задача, но вполне возможная, в общем, наилучший вариант.       — Что нужно делать? — с надеждой спросил Нечаев, усмотрев в словах Дмитрия новый «приказ», который так хотелось выполнить ради похвалы. Будь сейчас вместо него собака, — или «псина», любимое погоняло Петрова, которым тот называл майора в театре, — завиляла бы хвостом, ластясь к хозяину под руки.       — Нет, Сережа, больше я тебя в такую мясорубку не пущу — дорог ты мне. Хватит с тебя уже страданий, — с серьезным тоном говорил Дмитрий. Слова, «приказ», как смертный приговор, не подлежат обжалованию. — Я тебя в это втянул, как лучшего моего агента… — нахмурился он, не отрывая взгляда от майора. Ему нужно было как-то вывести разговор в нужное русло, но мягко и незаметно, как и всегда. — Понимаю, какой ошибкой было связывать тебя с Захаровым. Переиграл меня, почти уничтожил… — провел он рукой по лицу, внутреннее сокрушаясь от признания собственного проигрыша, как бы не скребли от этого кошки на душе, не бередились раны о собственном несовершенстве.       Сжав челюсть, Нечаев промолчал в ответ, обдумывая сказанное Сеченовым. Тот сейчас был так близко, что даже более или менее формальные слова не могли закрасить собой всю интимность и неловкость сложившейся обстановки, в которой майор чувствовал себя ребенком, представшим перед отцом. Слова похвалы от ученого гипнотическим образом туманили здравый ум, уже порядком пришедший в себя после пробуждения. Вопросы о природе собственных чувств к Дмитрию цунами поглотили сознание с новой силой. Даже помолиться о помощи некому, разве что самому академику…       — Сережа, дай руку, — ученый протянул к Нечаеву ладонь. Похоже на команду «Дай лапу», но майора это ничуточку не останавливало и он послушно подал конечность Сеченову, который, придвинувшись ближе к краю дивана, сжал ее в чрезмерно долгом рукопожатии. — Ты молодец. Я повторю, я бесконечно благодарен тебе, что ты спас меня… Спасибо, Сережа, ты меня не подвел и никогда, оказывается, не подводил. Ты заслужил любовь и признание всего советского народа, — слова как мантра, успокаивают и даруют уверенность в будущем.       — А ваше… твое? — поправил себя Нечаев, не решаясь выговорить что именно «твое» и надеясь, что Дмитрий его прекрасно понял. Не даром академик же! Сеченов поднял одну бровь в изумлении, но руки майора не выпускал, поглаживая пальцем вздувшиеся вены на чужой ладони. С одной стороны, он ожидал услышать подобный вопрос, согласующийся с придуманным и выверенным планом беседы, но с другой — он был, мягко говоря, в шоке. Не так же быстро! В какой-то момент он выпал из реальности, обдумывая подходящий и тактичный ответ, как следующий миг и губы Сергея сминают его собственные напором жара. Майор, мысленно перекрестившись, переступив все внутренние преграды и «один раз живем, хули!», пошел ва-банк.       — Так. Стоп, — отстранил Дмитрий от себя майора, сразу же пришедшего в отчаяние, что было заметно по мечущемуся взгляду из стороны в сторону. Не сказать, что это не было приятно, не ожидаемо, но волнующе и не взаимно, но… Вот именно, что «но». Тут Сеченов не мог найти адекватного оправдания, почему прервал Нечаева. — Подожди.       — Что-то не так? — с искренней печалью быстро спросил майор, сжимаясь мысленно до размеров атома от стыда. Как он мог себе это позволить? С чего решил, что ему вообще такое позволительно?       — Нет, все нормально, Сереж… Просто я… — задумался Дмитрий, разводя руки и поджимая губы, на которых все еще чувствовались чужие, такие желанные и дорогие. Разум, опьянённый вспышкой удовольствия, искал вразумительный предлог, как бы помягче сказать о том, что он хоть и сблизился с Нечаевым до полу-приятельского уровня, но к такому быстрому развитию событий готов не был. Поступок майора он списал на то, что у солдат жизнь бежит в сотню раз быстрее, чем у гражданских — тут сказывалось пресловутое «один раз живем» и «успей любить».       — Вы уже встали? — как чертенок из табакерки, заглянула Филатова уже с собранными косичками в комнату, от чего ученый мысленно ее поблагодарил. Аж от сердца отлегло, чего не сказать о Сергее. Сквозь землю бы сейчас провалился или пулю прям здесь себе в висок пустил. В свою очередь, он расценивал действия Сеченова, как отказ, как отторжение, будто в опалу пал — отказ академика был для майора самым страшным за сознательные два года нахождения рядом. И уж чего-чего, он бы не рисковал так, если бы не был уверен — а, видно, просчитался. –Зинаида Петровна гречки отварила. Будете?       — Да пожалуй, — сдавленно ответил ей Нечаев, тупо и стыдливо глядя в пол. Лариса поняла, что что-то случилось между этими двумя, пока они были наедине, но лезть не стала — пусть сами разбираются. Она медленно обвела взглядом сначала майора, а потом Дмитрия, вздохнула и закрыла дверь, сказав на последок: «Как закончите, приходите на кухню». Вопросов, подогревающих интерес, у нее становилось все больше и больше, но выбор остался за наблюдательной стороной дела, с чем как врач и ученый девушка прекрасно справлялась.