Достучаться до Ада*

Образ твой, мучительный и зыбкий, Я не мог в тумане осязать. «Господи!» — сказал я по ошибке, Сам того не думая сказать. Божье имя, как большая птица, Вылетело из моей груди! Впереди густой туман клубится, И пустая клетка позади…

      — «Зубалово-5» товарищ Сеченов получил в подарок от товарища Сталина за заслуги перед Советским Союзом в 1950 году, — вещала Терешкова, медленно идя по коридору и по обыкновению программы активно жестикулируя, экспрессивно размахивая руками. Майор, лениво следуя за ней, уже порядком от нее устал и желал поскорее выйти на улицу, а то душновато ему стало: «Я уже не могу, блять… Выпустите меня отсюда!». Программа прохода по дому была со стопроцентной вероятностью придумана для высокопоставленных гостей из Политбюро и ЦК, приезжавших к Дмитрию для формально-неформальных застолий:       — Проект модернизации здания был разработан реабилитированным товарищем Мержановым, который до этого занимался проектированием ближней дачи товарища Сталина в Волынском, комплекса государственных дач «Бочаров Ручей», Военно-морской академии в Ленинграде, а также «Санаторий-отеля НКВД» и «Красных камней» в Кисловодске — все эти объекты были спроектированы в стиле постмодернизма, равноудалённого как от конструктивизма, так и от «сталинского ампира»…       Когда двери на задний двор автоматически открылись, Нечаев, ступив на веранду за роботом, перестал слушать экскурсионную программу. ВДНХ позади… Внутри дома он был вынужден это делать, потому что дребезжавший механизированный голос разлетался эхом по коридорам и не оставлял ни секунды на размышление и обдумывание информации — на улице этот ужасный эффект утратил верховенство над вниманием Сергея, разглядывающего раскинувшийся перед ним небольшой из белого камня фонтанчик и сад, убегающий вглубь охраняющего его массивами стволов деревьев леса.       Запахи древесного приторного липкого сока переплетались с ароматами белых астр, распустившихся акаций, нежно-голубых гиацинтов и пышных кустов сирени, украшающих обширные клумбы. Вдоль песчаной дорожки виднелись узкие прорези, чтобы в зимнее время поднимать подвижный каркас теплицы, укрывать цветы от холодной смерти, а хозяин с гостями мог прогуливаться по саду и любоваться цветением, пока снаружи бушует пробирающаяся в лес метель и вьюга. Следуя за Терешковой, скрупулёзно вещающей о видах здешних растений и о строении навороченной теплицы, майор оглянулся, ища взглядом окно на втором этаже, где был кабинет ученого, надеясь уловить хотя бы что-то, сигнализирующее о его пребывании там.       Откуда-то послышался звонкий детски крик и шорох травы: «Не догонишь! Не догонишь!» и другой голос отвечал: «Пиу-пиу, а вот и догоню!». Из-за деревьев выбежали два босых мальчика. Они до одинаковых ямочек на розовых щеках улыбались и, переругиваясь на бегу, заливисто смеялись. Сразу было понятно, что это родные братья.       Убегающему на вид было около четырех, на нем болтались легкая темно-синяя футболка и красные шорты; догоняющий был в такой же одежде, явно поддающийся младшему брату, выглядел на года два постарше и держал в ручонках толстую рогатую палку перед собой, кончик был поднят вверх, а толстые отростки закрывали грудь — Сергей отчего-то сразу сравнил это с бегом с автоматом; он сам бегал абсолютно также, прикрывая прикладом, магазином и дулом жизненно важные места. «Откуда… Откуда, блять, ребенок знает, как бегать с оружием? Или у меня уже паранойя… » — нахмурившись, подумал Нечаев, когда дети, не замечая его и Терешковой присутствия, пронеслись мимо, резко перепрыгивая клумбы, что, наверняка, было запрещено, ведь они могли не рассчитать и приземлиться прямо в аккуратно высаженные цветы.        — Нет, не догонишь! — вновь прокричал первый, оборачиваясь, чтобы показать язык брату.       — Не болтай много — споткнешься!       — Если и споткнусь, все равно не догонишь! — съехидничал младший. Через секунду он, морщась то ли от боли, то ли от обиды, уже лежал на траве, потому что споткнулся о забытый в радости от бега поребрик. Повернув голову и заметив приближение старшего, мальчик перевернулся на спину и принялся отползать.       — Я же тебе говорил, — остановился рядом с братом старший из мальчиков, опуская палку кончиком вниз, которую последние метры держал наготове. «Мальчики, прекратите себя так вести, » — громким нарочито расстроенным голосом заговорил робот, разводя руками. Наконец-то дети заметили ее и гостя: старший ребенок насторожился, сжимая палку крепче, а младший, поспешно поднявшись с земли, скрылся за братом, выглядывая на «незнакомца». Новые люди здесь редко появлялись за последние два года, а чье-то внезапное прибытие довольно напрягало и пугало детей: Дмитрий Сергеевич всегда их предупреждал, кто и когда приедет, как вести себя за столом и в присутствии партийных руководителей, о чем говорить и нет.       — Товарищ Сеченов привел гостя, своего друга, товарища Нечаева, — представила Терешкова майора, кивнувшего в знак приветствия и прячущего ладони в карманы комбинезона. — Товарищ Нечаев, это Юрий и Дмитрий Нечаевы, сыновья погибших при исполнении два года назад «Плутония» и «Блесны», — робот, казалось, совершенно не замечал упорно бросающихся в глаза совпадений, а Сергей решил, что ученый специально не загружал в Терешкову какую-либо информацию, касающейся майора кроме той, что он и Катя погибли в Болгарии. Сколько он всякой нечисти и металлической, и растительной убил за последние дни, но сейчас внутри, под самым сердцем, свернулось какое-то странное чувство, похожее на тоску, смешанную с наплывом растерянности, отчего Нечаев сам себя ощущал ребенком — тоже хотелось за кем-то спрятаться.       Сергей с Терешковой не успели далеко отойти от дома, потому отчётливо услышали разъезжающиеся автоматические двери: Сеченов бодро спустился с крыльцами, только лицо чуть бледноватое выдавало усталость от бесконечных вопросов Москвы, в частности Никиты Сергеевича.       Из секретной записи правительственной голограммной линии между Первым Секретарем ЦК КПСС Хрущевым Н. С. и Министром промышленности Сеченовым Д. С.:       — Как вы могли допустить такое?! У вас что?! Совести нет, товарищ Сеченов?! Вы академик или кто?.. Хотя знаете, кто вы. Вы контра! — тяжёлый вздох перед новым взрывом. — Вы себе представить не можете, в какое опасное положение поставили СССР своими действиями и непредусмотрительностью? Вы понимаете, что будет, если информация о сбое на вашем чертовом предприятии будет подтверждена в США?! Молотов успел мне доложить перед исчезновением, — импульсивность захлестывала Хрущева цунами. Дмитрий предпочитал в такие моменты молчать, специально понуро опустив голову, чтобы не напрягать генсека. — Если подобное хоть раз повторится и вы потеряете контроль над ситуацией на дорогостоящем для СССР объекте, вы будете исключены из ЦК, из ЦК Политбюро, из Совета Министров, сняты со всех должностей и лишены всех званий, а все убытки будут вычтены из вашего жалования и вы будете копаться в Сибири, пока вам не исполнится пятьсот десять лет, потому что вам понадобится именно столько лет, чтобы оплатить все последствия, которые ваши роботы накуролесят! Я понятно объясняю? Свободны.       Из секретной записи правительственной голограммной линии между Министром промышленности Сеченовым Д. С. и Председателем КГБ Серовым И. А.:       — Ну, Дмитрий… Это уже ни в какие ворота не лезет, — Серов же больше сокрушался в виду мягкости характера. — Нам бы сначала со всем Предприятием вашим разобраться, с пропажей комиссии во главе с Молотовым, а вы мне тут ещё про какую-то сверхумную полимерную срань, извиняюсь за выражение, затираете, на чью поимку потребуется не один, как вы говорите, отряд… — на линии повисло долгое молчание, прерываемое нервными затяжками Ивана Александровича, продолжившего усталым тоном. — Товарищ Сеченов, у меня к вам море вопросов… И если вскроется хоть одна деталь, указывающая на то, что люди, не знаю пока, сколько их там, погибли по вашей вине, то… вы будете приговорены к высшей мере наказания по статье 58-14. Очень надеюсь на ваше понимание, товарищ, до свидания.       После подобных разговоров с Москвой и Лубянкой вышел из дома уже не «Дима», расставшийся с майором на первом этаже, а «Дмитрий Сергеевич», которого Нечаев привык видеть на телеэкранах и в Министерстве на Челомее при получении очередного поручения; во всем чистом и выглаженном — как обычно, даже никаких намеков на то, что буквально вчера в него стреляли. Ничего. Все, увиденное Сергеем за последние дни, в мгновение ока скрылось за непроницаемой официально-деловой маской.       — Дмитрий Сергеевич! — радостно закричали мальчики, отбросив палку, и ринулись к ученому. Нечаев с тяжестью на душе наблюдал за этим, не решаясь самому приблизиться к Сеченову, вмиг ставшему столь далеким, недоступным для него. Дмитрий наклонился к детям, на секунду по лицу пробежала волна боли от потревоженной раны, но также стремительно настал и штиль.       — А кто этот товарищ Нечаев? — шепотом поинтересовался старший, с искренним любопытством глядя на ученого. — Он… это новая модель? — У ребенка был когнитивный диссонанс: он видел живым человека, который был точной копией погибшего отца, во что поверить никак не мог. Юра помнил, помнил отцовские объятия, поцелуи, сказки на ночь и печальные наставления, единственная просьба защищать брата, когда приходилось подниматься по трапу на самолет в Болгарию. Мальчик бережно хранил воспоминания в голове и только теперь не мог понять, кто на самом деле этот «гость Сеченова». В ответ на вопрос ученый рассмеялся, теребя ребенка по голове:       — Нет, Юрка… Это мой друг, Сергей Нечаев, он абсолютно живой человек и лучший агент из лучших. Он спас меня вчера.       — Он похож на папу, — тихо сказал младший, бросая грустный взгляд в сторону майора. Когда они с братом отдыхали у бабушки, Зинаиды Петровны, та любила, хоть и с неподъемной болью на сердце, рассказывать детям об их родителях, показывать фотографии, по сто раз повторять историю, как Катя, тогда ещё Муравьева, впервые привела домой Нечаева для знакомства с будущей тёщей.       — Похож, — кивнул Дмитрий, выпрямляясь с серьезным лицом и по привычке отряхивая одежду от невидимой пыли. — Ладно, мальчики, бегите играть дальше или на речку за карасями сходите, а мне нужно поговорить с Сергеем: не вежливо гостей без внимания оставлять, — дети не хотя отошли от ученого и, поглядывая на майора, поспешили убежать, вновь заливисто смеясь. Палку так и не подобрали. — Терешкова, — обратился он к роботу. — Иди, проследи за ними, — спокойно отдав приказ, ученый сам подошел к Нечаеву, вопросительно наклонив голову. За мальчиков под ее надзором академик не сомневался: Терешкова была прекрасной няней и наблюдающей за малолетними бунтарями. — Ты как, Сережа?       — Они боятся меня, — мрачно ответил майор, опуская взгляд на землю, по которой ползли муравьи, таща какие-то травинки. Сейчас он отчего-то вспомнил трупы участников экскурсионной группы на ВДНХ, в последние секунды жизни надрывающимся голосом зовущие родителей и на помощь.       — В какой-то степени да, — ученый убрал руки в карманы брюк, оглядывая задумавшегося Нечаева. — Они больше озадачены твоим появлением здесь, поскольку еще помнят тебя с «Блесной», но уверены, что вы погибли в Болгарии. Юра подумал, что ты новая модель.       — Я слышал… — кивнул Сергей, пиная носком ботинка маленький камушек. — не думаю, что хорошей идеей будет сказать им, что я, ну… как бы их отец.       — Со временем они привыкнут к тебе и попробуют наладить контакт, как со мной в первое время. — тяжело вздохнул Дмитрий, медленно шагая с Нечаевым по освещенной солнцем дорожке сада. Среди ярко-зеленых листьев запели соловьи, доносилось размеренное кукование кукушек и треск снующих между деревьев сорок. — Я отправил запрос, чтобы твои вещи из служебной квартиры на Челомее прислали сюда в ближайшие сроки, — говоря это, Сеченов мысленно высчитывал, куда мог слинять за это время Захаров, где его искать и через какое время он попытается выйти на связь с майором. Харитон, как и Дмитрий, предпочитал действовать чужими руками — в данном случае, руками Нечаева, которого упорно вербовал против ученого. Какая-то дикая игра в шахматы, где на доске всего два короля и переходящая из рук в руки ладья. Кто поставит шах на этот раз?       — И все-таки Харитон попробует выйти с тобой на связь через Лимбо, я так думаю, в ближайшие дни, — сказал вслух ученый, хмурясь. У него не осталось сомнений, что Захаров с легкостью расправится с высланными КГБшниками и поглотит вместе с секретной информацией в их головах. Приходилось надеяться, что Серов не скажет своим, где именно сейчас находится академик, а то полимерная фигура и по его душу придет. Сеченов понимал лишь концепцию намеченных целей бывшего друга, какие для ее достижения он собирается использовать меры — в этом вопрос дальнейших действий. — Будь готов к тому, что он может предпринять попытку манипулировать тобой — вероятность этого очень низкая, но не нулевая…       — Он может перепрограммировать «Восход» и запретить вам… тебе туда доступ? — спросил Сергей, не глядя на ученого рядом. Он просто пытался уловить, к чему ведет разговор Дмитрий, и получить уже готовую схему действий.       — Верно, может. Ему выгодно прибрать тебя к рукам: союзники по силе ему не очень-то и нужны, учитывая то, чем он стал, а вот я нахожусь от тебя, при таком раскладе, в шаговой доступности… — задумался Сеченов. Не радовала перспектива вновь оказаться на полу с пулей в теле, но на этот раз уже смертельной. — Я поработаю над усилением защиты «Восхода» и кодом блокаторов, — ученый прикоснулся к металлическим полусферам, закреплённым с обратной стороны головы майора. — Как все закончится, сниму их — мешают они тебе, наверно. В общем, будь морально готов…       — Я всегда готов, — с серьезным тоном ответил Нечаев. В мире его уже ничего не могло удивить или растрогать, настолько психика привыкла к происходящему вокруг пиздецу.       — Рад это слышать, Сережа, — улыбнулся Дмитрий и замолчал, глядя в глубь сада. Ему хотелось поговорить о чем-то более личном и без очередного упоминания Захарова, но красота тишины, повиснувшей между ними, пересилила.       Майор вытащил из кармана портсигар с зажигалкой и показал ученому, молчаливо спрашивая разрешения. Получив в ответ кивок, он закурил: «И почему Сеченов с такой нервной работой не курит? Он хотя бы выпивает или… Или как он со стрессом вообще справляется?». Мысль о том, что сюда могут приезжать женщины, а может даже и мужчины, для удовлетворения естественных потребностей, выбила ударом из легких воздух. Сергей пытался заставить себя забить хер на то, с кем ученый спит, но не выходило. Как-то привык майор к словам Дмитрия о том, что он незаменим, неповторим, лучший из лучших и тому подобное — они порождали ощущение исключительности П-3 для Сеченова во всех аспектах.       Нечаев даже невольно задумался, отдался бы он сам ученому. И секунды не потребовалось на размышления: ответ был один и крайне очевидный. Конечно бы отдался, если бы Дмитрий попросил. Ебучие пироги! Он, краснея от смущающих мыслей, даже поперхнулся дымом, сплюнув табачную горечь на языке, ученый вопросительно посмотрел на него, мол, ты чего, все нормально? Нет, нихуя не нормально: Сергей буквально думал о том, дал бы он Сеченову или нет. И сам факт подобных размышлений приводил майора к пониманию того, что он окончательно и бесповоротно ебнулся.       Дойдя до конца сада, мужчины повернули обратно к дому, так не проронив ни слова. Они либо стеснялись говорить об этом напрямую, либо просто обдумывали адекватность происходящего. Дорожку накрыла тень, майор, зажав зубами фильтр, поднял голову: тяжелое курчавое облако заслонило солнце. Ему нравилась здешняя природа, он бы с удовольствием и по территории Предприятия 3826 прогулялся, если бы не был занят уничтожением агрессивного металлолома. Самолечением, в ментальном плане, Нечаев редко занимался, а вот природа прекрасно справлялась с этим, успокаивая дуновением лёгкого ветра с ароматами цветов и скрывая в надёжных объятиях лесных массивов. Дмитрий же откровенно скучал, шагая по саду с Сергеем: он не привык ничего не делать и мозг настойчиво требовал хоть чего-то.       — Пойдем в дом, покажу комнату, где ты будешь пребывать следующие дни, — обратился Сеченов к майору, шагая быстрее прежнего. Дачу он любил и по возможности старался оградиться здесь от назойливых звонков коллег, потому что работать ученый предпочитал в тишине и одиночестве, уходя с головой вопрос, после которого несколько часов болела голова и клонило в сон.       Двери автоматически разъехались, впуская внутрь. Под ногами зашуршал красный ковролин, из-за ярких солнечных лучей, проникавших в дом сквозь высокие окна, освещение включилось. Похоже, оно включалось только при чьем-то приходе и выключалось, когда никого не было. Хоть Нечаев был вынужден выслушивать настойчивый рассказ Терешковой об этом месте и потому не обращал ни на что внимание, то сейчас ему захотелось разглядывать каждую деталь. Дмитрий взошел по лестнице, оглядываясь на Сергея, застывшего около какой-то картины.       — Сереж? — позвал он майора и спустился, вставая рядом. На холсте был изображен старик в черной одежде и с отчаянием в глазах, прижимающий к себе молодого человека с окровавленной головой. От этой картины по коже ученого всегда бежали мурашки, но он бережно хранил ее и часто рассматривал ее, как напоминание или предупреждение самому себе. — А… Это «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» или «Иван Грозный убивает своего сына», картина Репина.       — Грозный правда убил сына? — не отрывая взгляда от полотна, спросил Нечаев. Страх, отчаяние в глазах царя, оплакивающего собственноручно убитого ребенка на руках, наводили тоску, а пустые глаза сына застилались дорожками крови.       — Он его не убивал, — заверил его ученый, вздыхая, и вновь пошел к лестнице. — Царевич долгие годы был тяжело болен, к 27 годам он после трёх браков не имел детей. Умер он вдали от Москвы, в Александровской слободе, по пути на богомолье… Красочная история, по ходу которой царь сначала бросается на сына, а затем горько оплакивает его, — взята из трактата Антонио Поссевино «Московия». Так что… это просто актуальная для того неспокойного времени картина, — упростил Дмитрий, поднимаясь. Сергей в последний раз пробежался глазами по полотну и поспешил за ученым.       Поднявшись вверх, майор остановился в неком замешательстве от увиденного: второй этаж выглядел совершенно иначе, небо и земля. Зеленоватая краска стен, на которых висели ветвистые бра с потухшими светильниками, затемняла проникающее сквозь окна солнце, ни одной картины, вместо мраморного пола тут был простой темный паркет, выложенный елочкой, в помещения вели дубовые двери с замысловатой гравировкой — это уже тихая роскошь, не предназначенная для посторонних глаз.       Сеченов вытащил из кармана брюк небольшой ключик и, отперев дверь, скрылся внутри. Нечаев заглянул следом, он привык думать, что все, окружающее академика, стоит баснословных денег, хоть и государственных, и оформлено с истинно русским размахом: огромные кабинеты, коридоры с красным ковролином в Министерстве, первый этаж этого дома…       Тут же оказался небольшой кабинет, заставленный шкафами с книгами, атласами, энциклопедиями разного содержания, на одной полке даже стоял череп. В углу стояло устройство для вывода голограмм. Перед большим окном с тоненькими занавесками располагался стол с кучей ящиков, тоже забитый бог знает чем: тремя телефонами, отчетами и приказами, колбами, карандашами, россыпью щебетарей и возвышающимся над всем этим хаосом беленьким сенсором, с которого на других объектах майор читал всякие сохранившиеся в сбое доклады, сообщения и жалобы. Дмитрий рылся в ящике, перебирая ключи, о чем-то тихо сам с собой говоря.       — Ну… это собственно мой кабинет, — найдя подходящий, ученый протянул Сергею ключ с гравировкой «№3». — Комната третья по левой стороны, замок открывается двумя поворотами вправо до щелчка. Ты иди, я тут останусь разгребать бардак, — Сеченов сел за стол и принялся рассортировывать разбросанные бумаги, что-то перечитывая, а что-то разрывая на мелкие кусочки. Нечаев кивнул и направился к выходу из кабинета. — Там телик барахлит, кстати… Радио исправно.       — Понял, — притворил за собой дверь майор и, отсчитав третью, открыл нужную комнату. Первым делом он выложил на стол портсигар с зажигалкой и включил радио будущего. Полилась ритмичная незнакомая до этого времени Сергею песня: «Жизнь невозможно повернуть назад, и время ни на миг не остановишь. Пусть неоглядна ночь и одинок мой дом, еще идут старинные часы…». Майор в такт постукивал пальцем по столу, пока тикали в круглой оправе часы, дополняя атмосферу песни. Под конец песня стала совсем уж печальной, благо что дальше затрещала жизнерадостное под заставляющий притопывать ритм: «Мы с соседями не знали и не верили себе, что у нас сосед играет на кларнете и трубе… Пап-пап Па-па-да-па».       Вслушиваясь в музыку, Нечаев открыл окно, за которым раскричались птицы, и лег на широкую кровать, подложив под голову пушистую подушку. На стене висел нетронутый с первого мая отрывной календарь, майор поднялся и принялся отсчитывать двенадцатое июня. «Вроде, сегодня двенадцатое… или тринадцатое уже? Нет, точно двенадцатое, » — успокоил себя Сергей, выбрасывая ненужные листки в урну, и лег обратно, глядя в потолок, медленно проваливаясь в сон под задорную музыку, поющую о монтажниках и высоты.       Ему было так хорошо, что беспокоиться о каких-то там Захаровых в полимерной обертке вообще не хотелось. Хотелось простого человеческого «пускай все идет своим чередом, а там посмотрим».