Достучаться до Ада*

В пол-оборота, о печаль, На равнодушных поглядела. Спадая с плеч, окаменела Ложноклассическая шаль. Зловещий голос — горький хмель — Души расковывает недра: Так — негодующая Федра — Стояла некогда Рашель.

      Уже глубокой ночью — получается, ближе к вечеру в той местности, над которой по небу плавал Челомей, — люди Серова доложили о количестве погибших в сбое, число которых Дмитрий предполагал оказалось в разы меньше, и члены личного состава «Аргентума», что корпусы близняшек полностью «выпотрошены» — полимерный контейнер с альфа-коннектором пропал. Сеченов не был огорчен, он был чертовски зол на происходящее и от нагнетающего чувства собственного бессилия становился еще злее. Цензурных, да что уж, и нецензурных слов в голове уже не осталось для описания ситуации, которая с каждой секундой становилась все гаже и гаже. Над душой завис проклятый Дамоклов меч, непомерно давящий своим присутствием на и без того напряженный ум.       Ночью ученый не спал, хотя пару раз склонял голову над бумагами и схемами — годы работы и непомерного труда приучили организм длительное время находится в строю, чтобы не дай бог не уснуть. Надо бы и на кухню за кофе пробраться. Утром нового дня доставили вещи Нечаева из служебной квартиры, за которыми Дмитрий послал Терешкову. Месяцы бессонных ночей разработки «Коллектива 2.0», чтения отчетов с показателями первых неудачных групп добровольцев, доработки систем управления альфа- и бета-коннекторов — все могло в мгновение ока уйти коту под хвост, обернуться тщетным прахом… из-за Захарова, помогавшему ему когда-то в создании еще первого «Коллектива». Кажется, мысли были только о нем — для внутреннего спокойствия надо было на кого-то спихнуть причины всех происходящих вокруг бед.       Рывками расфасовывая бумаги по папкам, Сеченов продолжал злиться: он никогда не был готов мириться с тем, что его старания, потраченная уйма времени и личные жертвы окажутся бесполезными в борьбе за что-то. Так же отчаянно страдал он и в момент, когда не удалось спасти Екатерину, не удалось сохранить ее личность — только в потоке Лимбо. Два года Дмитрий хотя бы был уверен, что она жива, потому что близняшки, носящие полушария ее обесточенного от реальности мозга, были рядом, а теперь ученый не был в чем-либо уверен. Мысли крутились вокруг одного и того же — пора бы сделать и перерыв, проветриться выйти, а то задохнет тут от умственного перенапряжения или чего похуже.       Из приоткрытого окна уже вовсю голосили птицы, радующиеся лету, слышался детский смех и редкие комментарии Сергея. Видимо, майор в несколько часов все же смог сойтись с детьми. Стоило прислушаться к разговору во дворе, как на сердце становилось теплее, но не легче… «Ладно, все, хватит… Надо выйти, — сказал себе Сеченов, поднимаясь со стула, и чуть не грохнулся, ухватившись за край стола, от черных пятен перед глазами. — Чертово давление». В доме было тихо, Дмитрий посмотрел по сторонам и, держась у стены, побрел в комнату, где и уснул, так и не выпив кофе и не выйдя на улицу.       Для майора утро началось с радостного мужского голоса с радиоприемника, который он не выключил вчера: «Ты никогда не бывал… В нашем городе светлом, над вечерней рекой не мечтал до зари. С друзьями ты не бродил по широким проспектам — значит ты не видал лучший город земли! Песня плывёт, сердце поёт… Эти слова — о тебе, Москва!». Голосу вторили ласковые женские «ла-ла-ла-ла». В какой-то степени Нечаева пугало количество часов, проведенных во сне, лишенном всяческих сновидений. Выпив стакан воды, набранной из-под крана, умывшись, и выкурив одну из пяти оставшихся в портсигаре сигарет, майор все же выключил радио и покинул комнату. Он не знал, насколько предстоит тут задержаться, однако даже под страхом смерти не сказал бы, что ему не нравится тут быть.       Кабинет ученого все еще был закрыт, но оттуда доносились тихие шаги, раздраженные голоса кого-то из Центра и самого Сеченова, Сергей хотел постучать, но вовремя одернул себя — не нужно мешать. Когда майор, прибывая в Министерство для получения приказов и дальнейших указаний, заставал Дмитрия среди журналистов из «Правды» и «Известий» или в кругу различных чиновников, под сердцем змеей свивался клубок из тревоги и вины за то, что он отвлекает — это было в первые месяцы после того, как ученый вытащил Нечаева с того света. Теперь же тупая вина сменилась на подобие гордости — ему уделяют внимание, его ценят и хвалят за успех…       Майор спустился по лестнице, чуть не ослепнув от отражающего иссиня-белый свет солнца, проникающего внутрь сквозь высокие окна, мрамора. Взгляд вновь зацепился за искривлённое зеленоватым горем лицо Грозного, держащего умирающего на руках сына Ивана — по коже пробежали мурашки, отозвавшиеся изнутри громким голосом Екатерины и вспышками белых кругов, плывущими перед ним: «Сережа!.. Сережа, помоги!». Нечаев потер лоб: будь он в другой ситуации, списал бы все на бред от усталости, но он встал несколько минут назад, был бодр и полон сил… Не нравилось ему это. «А если с Катей что-то случилось в Лимбо? — подумал майор, хмурясь, но отвлекся на детские голоса, вполне реально доносившиеся из столовой залы, и медленно побрел туда, рассуждая про себя, что же могло произойти. — Может, у Димы попросить меня связать с ней?»       В столовой под светом абажуров распластался, словно бурая медвежья шкура у каминов феодалов, длинный массивный стол, рассчитанный на десять человек из ЦК или Совета Министров. На стене висели портреты Ленина и Сталина в слегка потускневших красках и рамках, рядом с ними мостился небольшой портрет Хрущева, совсем новый, в лакированной рамке. Терешкова стояла у высокого буфета, заложив, как близняшки, руки за спину, и следила нарисованными ярко-голубой краской глазами за завтракающими детьми, Юрой и Димкой.       — Товарищ Нечаев, доброе утро, — стоило Сергею появиться в ее поле зрения, как она сразу же подошла. Замолкнувшие мальчики внимательно следили за майором. — Присаживайтесь, пожалуйста. Что вам подать к завтраку?       — Неси, что есть, — отмахнулся от робота Нечаев, садясь подальше от детей, чтобы не пугать. Терешкова поставила перед ним вытащенную из буфета тарелку и положила самые разные приборы — хватит наверняка. Когда звук уходящего на кухню робота оборвался за дверью, в кухне повисла мертвая тишина, игра называется «молчанка». Сергей сглотнул скопившуюся во рту то ли от напряжения, то ли от голода слюну и постарался улыбнуться мальчикам. — Привет…       — Хотите расскажу анекдот? — спустя несколько секунд переглядывания с братом начал Юра. Майор облегченно выдохнул про себя и кивнул ребенку. — Ситуация в магазине изопродукции. Девочка говорит: «Мне, пожалуйста, вон ту фаянсовую кису». «Это не киса, а Семен Михалыч Буденный!» — одергивает ее мама… Николай Александрович намного лучше рассказывает, — заметив, что шутка не произвела впечатления на майора, расстроился Юра, начав колупать ложкой в тарелке. — Я вообще еще больше анекдотов знаю, над ними все смеются, — сперва ободрился мальчик, а затем мотнул головой. — но они плохие: Дмитрий Сергеевич просил не рассказывать их за столом в чьем-то присутствии…       — Например? — все же спросил Нечаев, пока Терешкова выставляла добрую тарелку каши, несколько вареных яиц и что-то напоминающее кофе. Майору было даже интересно, что Сеченов просил не говорить — чисто из неосознанной подлости и жизненного выражения «Запретный плод сладок». Юра помялся, глядя на Диму, но все же начал:       — Товарищ Нечаев, вы знаете, какие существуют пасхи? — в ответ Сергей отрицательно мотнул головой. — Есть еврейская — в память исхода евреев из Египта, христианская — в память о воскресении Иисуса Христа и советская — в память о том, как Ленин бревно таскал, — младший тихо смеялся в руку, да и майор улыбнулся. — И еще один! — с напускной значительностью поднял палец Юра. — Дзержинский звонит Ленину и спрашивает: «Владимир Ильич, когда расстреливать — до или после обеда?», а Ленин ему в ответ: «Пгенепгеменно до обеда! А обеды отдайте детям — дети габочих голодают!» — Дима уже во всю хохотал над попытками брата спародировать картавость вождя. Мальчики не понимали и не могли знать, чем так пугали эти самые шутки и в чем их опасность — граней детская психика пока не ощущала. — А вы сами знаете какие-нибудь анекдоты? — Юра отставил тарелку, с энтузиазмом глядя на Сергея.       — Ну слышал один… Два коммерсанта встречаются, один спрашивает: «Это Госстрах?», показывая на здание на Лубянке. А ему отвечают: «Нет, это Госужас»… — тут уже мальчики остались в замешательстве, переглядываясь.       — Прошу прекратить рассказывать подобные вещи в доме товарища Сеченова: это не соответствует этическим нормам и отрицательно влияет на рейтинг советского правительства в обществе! — заявила, направляясь к выходу из столовой, Терешкова, но над столом продолжал висеть беззаботный смех, хотя Сергей знал, за подобные шутки можно было получить бесплатную путевку в лагерь или на заднем дворе отделения КГБ — шальную пулю в лоб.       О столь прекрасной «лотерее» говорил анекдот, услышанный майором от сослуживцев из «Аргентума»: «Товарищ Сталин, а какое у вас хобби? — Я люблю собирать анекдоты про себя. — И много уже собрали? — Два с половиной лагеря», — над этим Нечаев ржал конем до боли в животе, прекрасно понимая, что он тоже может в этот самый лагерь загреметь, как «соучастник», слушатель антиправительственных вещей. Да, первая волна реабилитации жертв, заключенных в сталинские лагеря, в пятьдесят третьем охватила более миллиона человек, но ощущение страха до сих пор витало среди граждан призраком недавно умершего или тлетворным воспоминанием о жутком кошмаре, приснившимся в ночной тиши.       — Вы хотите сходить с нами на речку за карасями? — подал голос Дима, до этого сидевший тише воды и ниже травы: теперь же новый человек в доме пробудил в нем интерес. Майор оказался не таким уж страшным и мрачным, каким младший представлял его в силу своих четырех лет отроду.       — Не люблю рыбачить — муторно слишком и долго, — проговорил, уминая вареное яйцо, Сергей.       — Ну, сходите с нами, пожалуйста! — взмолился Юра. — Караси такие хорошие и забавные… Мы их ловим и отпускаем!       — Ладно-ладно, так и быть, схожу, — хмыкнул майор, отпивая уже кофе. Уломали его дети всё-таки… Да и займется хоть чем-нибудь в дышавшей умиротворением и спокойствием обстановке.       В зале вновь появилась Терешкова, подошла к Нечаеву и доложила, что его вещи доставили. Майор, отчего-то нахмурившись, оставил недоеденную кашу на столе и последовал за роботом. Они покинули дом через парадный вход и по вытоптанной тропе пошли через лес. Искусственная белоснежная ткань платья Терешковой слишком сильно выделялась среди темных деревьев — что-то странное и необычное было в ее движениях.       Сергею даже стало интересно, если бы у этих моделей был боевой режим, как сражался бы он с ними — Терешкова, наверное, много болтала: «Сейчас я нанесу вам удар с такой-то мощностью по вашему телу» или бы молчала, как Вовчики и Рафики. Возникнувший интерес перекрылся всплеском радости: от Терешковой хоть польза какая-то была, да и воспряла вера в то, что роботы должны помогать людям, а не разрывать их на мелкие кусочки. На поляне, вычищенную от всякой зелени, сидел черный с эмблемой девятого управления вертолет, за рулем которого — робот-пилот.       У летательного аппарата стоял, дымя толстой сигарой, Устиновский КГБшник в болотном кителе и с проседью на висках, снявший от жары фуражку, которую держал за козырек в руке. У его ног друг на друге громоздились кожаные чемоданы с вещами майора. «Капитан, » — определил по погонам Нечаев, отдавая честь, и по привычке показал свое удостоверение. Обменявшись парой реплик про погоду и посмеявшись над чьей-то выходкой, они разошлись. Теперь Сергей тащил два тяжелых чемодана в дом, понимая, что все-таки задержится тут надолго…       Вечером майор наконец-то встретился с Сеченовым за столом. Мальчики с упоением принялись рассказывать, как они ловили с Нечаевым карасей, и как он шуганулся рыбы, начавшей внезапно трепыхаться в жестяном ведре. Видимо, важных звонков сегодня больше не предвидится, потому внимательно слушающий детей ученый сидел в обычной рубашке и брюках, похожий на обычного человека, а не на государственного деятеля. Для себя Нечаев решил, что ему все-таки больше привычнее и приятнее видеть Дмитрия в официальных отутюженных серых костюмах, от которых так и исходит аура власти.       — Утром я слышал «Блесну», — сказал он Сеченову, пока они шли по коридору за бегущими в гостиную детьми. От этих слов ученый помрачнел, а внутри него оборвался узел надежды, обжигая душу морозом: видимо, Захаров протянул полимерные щупальца и туда. — Она просила о помощи.       — Тогда наши дела плохи… — поджал губы Дмитрий и вновь замолчал, остановившись. В гостиной затрещал телевизор, донесся до них и голос младшего: «Дмитрий Сергеевич! Товарищ Нечаев! Тут «Черевички» показывают — идите быстрее!»       — Что прикажешь делать? — без иронии спросил майор, наклоняя голову.       — Это нельзя откладывать: скорее всего, Харитон пытается выйти к пульту управления «Коллективом 2.0»… Я схожу мальчиков предупрежу, чтобы не засиживались за телевизором, а ты, Сережа, иди собирайся, — тяжело вздохнул Сеченов, потирая переносицу, и направился в гостиную. — Нам нужно срочно выехать в Академию Последствий, — Сергей неприятно поморщился от упоминания этого места: он не горел желанием когда-то больше оказаться там.       Его до сих пор пугали серые сотни клеток, напоминающих скудно обставленные комнаты с этими гадкими ярко-зелеными пальцами в горшках, с добровольцами, дружно, но безвольно, как марионетки в кукольном театре, прыгающими по приказу Филатовой. Когда он узнал о Лимбо и что с помощью функций «Восхода» его телом можно вертеть и безбожно убивать, Нечаев испугался шаткости собственной воли, которую с такой легкостью можно было подавить, загнать в угол и не выпускать.       Из вещей ему нечего было брать, да и собирать, потому Сергей просто распаковал чемоданы и разложил немногочисленные вещи, повесил в шкаф парадную форму с двумя орденами, полученными в годы Великой Отечественной. Только вот за что они — вспомнить он не мог. За окном темной гуашью сгустились сумерки, улеглись и птицы с ветром. Майор включил радио, откуда звучали меланхоличные, одухотворенные слова под тихую музыку: «Сегодня целый день идет снег. Он падает, тихо кружась. Ты помнишь, тогда тоже все было засыпано снегом. Это был снег нашей встречи: он лежал перед нами белый-белый, как чистый лист бумаги, и мне казалось, что мы напишем на этом листе повесть нашей любви…».       Он вспомнил, как после операции вышел на улицу в феврале, где, подобно словам в песне, кружился пушистый снег, опадая на сверкающие, нетронутые человеческими ногами сугробы. Сеченов запрещал выходить на улицу после установления «Восхода», опасаясь, но Нечаев все же вышел подышать свежим воздухом, ощутив всем нутром окружающую красоту, покалывающий мороз на щеках и холодный ветер, пробирающийся под накинутую куртку. Обратно его затащили санитары, пригрозив, что обо всем доложат ученому, если Сергей вопреки указаниям вновь выйдет на улицу в нестабильном состоянии. И он послушался, следя из окна палаты за уносимыми ветром снежинками под стреляющую боль внутри головы, а по радио так несуразно играло: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось, чтоб оно за мной умчалось, за мною вслед…»       Раздался стук в дверь, за которой стоял Сеченов в привычном сером жилете, белой рубашке и брюках и сказал, что вертолет прилетел. «Сколько же этих жилетов у тебя?» — мысленно спросил майор и последовал за ученым. Черный, как смольная зимняя ночь, вертолет прятался в тени в нескольких метрах от дома; пилотом на этот раз был человек — во власти и силовых структурах полагались на людей, а не на новеньких роботов, способных безукоризненно исполнить все. Теперь же чиновники вряд ли станут использовать механических товарищей из опасений нового сбоя.       — Надеюсь, мы еще вернемся, — обнадеживающе проговорил Дмитрий, надевая наушники. Нечаев кивнул в ответ, садясь рядом. Летать на вертолете ему доводилось не раз и что-то захватывающее было в созерцании перетекания пейзажа друг в друга. Полет предстоял долгий: может, несколько часов, несмотря на то, что правительственные вертолеты были оснащены ускорительными турбинами на крыльях. Лопасти заверещали в воздухе, расталкивая потоками ветра ниспадающие листья.       И вновь предстояло столкнуться с Адом в его естественном обличии.