Come back down

Ожидание встречи с тобой – мучительный груз на тело и разум. Сегодня для меня предвиделась ежедневная рутина, но вот оказия! Считай, что выдался день отдыха в честь скорби или почести. А для кого-то, возможно, и в честь радости, триумфа – мне не знать этого наверняка. Казалось бы, "Рай – вечная жизнь и тонны всевозможных удовольствий! Спокойствие души, неувядаемая молодость." Воистину, не спорю. Но никто не говорит, что добиваться "райского бытия" приходится будучи уже и на самих небесах. Здесь также могут поджидать обвинения, предательство, кара и ложь. Особенно, если ты слуга Божий. Это день учения. Напоминания о том, что даже над нами, такими могущественными и бессмертными, всегда найдётся управа и верная погибель. [...] Созвали всех, но предпочтительно новобранцев. Шоу для них. Меня уже таким не запугать. Окольцевали сцену с "актёрами" полумесяцем так, чтобы позади них оставалась пропасть. Я прибыл, кажется, с приличным опозданием. Судьи уже заканчивали приговор: трое верховных архангела на золотых пьедесталах. Ах, всемилостивые инквизиторы. И палачи ничуть не хуже их. Всё те же двое в белых и безличных железных масках. [...] Смотря на это представление почти у края небесного ковра начинаю маяться от скуки. Толкаю ближнего друга по несчастью и киваю вперёд на осуждённого. [...] – Сам понятия не имею. Должно быть, один из молодняка. Что-то в последние годы Земные души одичали и стали совершенно распущенными. Благодарно и молча отдаляюсь. Ясно. В чём же он не прав? Нет, всё сказано по справедливости. Я совсем не узнаю людей. Тех людей, которые ранее вольно общались с Богами или ангелами – представляли интерес друг для друга. У нас они учились святости и праведности, мы у них – любви и верности. Но только не ты, моя слабость. Моё искушение, моё наказание. Ты возвышаешься над всеми человеческими и ангельскими пороками. [...] Луна обнимает Солнце. Полумрачный круг затмения и палачи оставляют приговорённого без крыльев. Истошный вопль. По блестящим лезвиям стекает густая и липкая жидкость. Должно быть, она уже точь-в-точь как живая кровь, вскипятилась мёртвым телом без единого изъяна от накала таких страстей. Капли окрашивают облака сначала в розовый, потом в алый и, наконец, багровые лужицы по всей сцене. [...] Грешник ползает на коленях, царапает конечности об кандалы, взмахивает обрубками на спине. Измученное лицо во множественных гематомах и синеющих венах, по которым так разво бегают нервные импульсы. Болезненные стоны и плач. Не только его, но и зрителей. Незакалённые новобранцы перешёптываются, вздыхают и пребывают в истинном страхе. Именно это и нужно судьям. Нужно что бы все ужасались и служили по чести. [...] Падший ангел уже изнемогает и издаёт неразборчивые звуки. Медленно ползает от одних наблюдателей к другим, но те лишь вскрикивают и отпрыгивают в глубь толпы. Осуждённый падает на месте без сил. Утробно стонет, терзает своё физическое тело порезами от собственных ногтей. Палачи, дождавшись обморока, подхватывают его и тащат вновь на центр сцены. Грешник слабо отпирается, но всё безрезультатно. [...] Один заводит руки бывшего ангела за спину и держит за челюсть так, чтобы тот смотрел прямо на второго. Этот другой палач подходит ближе и с упорством вытягивает парящий нимб из скрытого поля защиты над головой приговорённого. Очнувшись, безбожник в ужасе смотрит на созидателя и пытается вырваться из последних сил. Кричит ещё громче, умоляет не продолжать такого тяжкого наказания, до неузнаваемости искажает лицо и вновь орошает его новыми слезами. [...] Судьи безжалостны над ним. Нимб сияет чистым золотом в жёстких перчатках палача, кровавые перья выстилают прощальные дорожки. Священное кольцо тянут и гнут во все стороны, осуждённый воет от истязающей боли. Глаза распахнуты в безумии, слёзы душат глотку невидимым арканом. Взмах и, как диск Мирона, Божий венец отправляется к затмению: луч к Солнцу, грешник к Дьяволу. [...] Приговорённый, вероятно, не помнит себя от горя. Всё так же пялиться вслед исчезнувшему нимбу. Но шоу подошло к концу, зрители расходятся. Архангелы растворятся в слабом сиянии и колонны прячутся в бесконечность облаков. Пятна ангельской крови вскоре испепелятся под ясным Солнцем, тёплый Ветер развеет перья в прах. [...] Подхожу к грешнику и опускаюсь рядом. Пытаюсь вглядеться в его лицо, но на нём из живого остались только губы, которое шепчут лишь "это не я", "я не делал этого". Устало покачиваю головой. Сочувствия нет, скорее жалость. Но и она быстро проходит, как только замечаю серебристую цепочку на шее безбожника. Палачам всё равно на моё поведение с падшим ангелом, могу ещё сколько угодно сидеть и наблюдать, пока они приводят в порядок инструменты и снимают кандалы. Тянусь к украшению и расстёгиваю карабин на нём. Осуждённый безэмоционально наблюдает за моими руками и вскоре вовсе теряет интерес, в отличие от меня. [...] Тонкое плетение у цепочки, вправду серебро. Вытягиваю её из горловины потрёпанного балахона и рассматриваю на своей ладони. Прелесть, загляденье. Маленький кулон в виде Амура со стрелой любви. Пухленький ангелок с маленькими крылышками, который уверенно целится в самое сердце, то есть влево, если носить украшение на себе. На спинке Амура выгравированы три семёрки. Очаровательно. Застёгиваю цепочку обратно и оборачиваю её вокруг своей кисти так, чтобы не потерять и чтобы сохранить в лучшем виде. [...] Встаю и отхожу от приговорённого. Палачи смотрят якобы с немым вопросом, попрощались ли мы наконец. Я скрещиваю руки на груди, пряча их под белой тканью балахона, и удовлетворительно киваю. Один продолжает собирать все орудия пыток в кучу, а другой оттаскивает безбожника к пропасти. Тот в последний раз любуется Солнцем, а после его толкают и он падает вниз, сжигая своё тело в атмосфере. Вот так, без криков и воплей. Мы же, оставшись втроём, удаляемся так же безмолвно. Они на покой, а я – на Землю. [...] Казнь окончена. Я принесу тебе подарок.