Love flowers in the shade of the night

Чан проснулся от приглушённого звука голосов. Голова раскалывалась. Он застонал и попытался потянуться, но в шоке свернулся калачиком от внезапной ломоты и боли, отдающейся во всем теле. Он захныкал, его затуманенный разум был сбит с толку и изо всех сил пытался разобраться в мириадах странных ощущений, которыми Чан был окружен. Он лежал на чём-то шелковисто-мягком, похожем на облако, и его кожа была чистой, о чём он никогда по-настоящему не мог и мечтать. И теперь это чувство отзывалось блаженством, что он почти был готов вилять хвостом от радости. Движение заставило его осознать всё остальное, что изменилось, от вторжения чего-то массивного в его ранее нетронутый анус до тесной клетки, стягивающей узел, а ещё широкого тугого ошейника на шее и намордника. Недавняя вспышка счастья померкла, уступая место звериному гневу. Он бился в агонии и яростно рычал, пытаясь сбросить путы, но конечности не слушались, и в итоге он только и мог, что бессмысленно извивался на сводящей с ума плюшевой поверхности кровати, на которой лежал. От этих движений штуковина внутри него двинулась ещё глубже, и Чан испуганно взвыл. Звук вышел смущающе приглушенным из-за кляпа во рту. Однако у него не хватило ума остановиться, его разум был настолько замутнён и рассеян, что он не мог думать ни о чем, кроме своей злости. Так он отчаянно тянул путы, пока физически больше не смог двигаться и был вынужден рухнуть обратно на кровать, дрожа от усталости и гнева. — А вот и наш хороший щеночек, — раздался мелодичный голос, маленькая ладошка почесала чувствительное местечко прямо под волчьим ушком. К Чану никогда раньше не прикасались там — он никогда бы никому не позволил прикоснуться к себе там раньше, — и он изо всех сил старался увернуться, несмотря на невероятное удовольствие, которое доставляло ему это прикосновение. — Плохой мальчик, — рядом возник новый голос, за которым последовала серия резких шлепков по ягодицам, от чего они начали гореть. Чан заскулил от боли, и рука переместилась на уязвимое горло, сдавленное ошейником. Движение заставило его слабо огрызнуться, несмотря на то, что прикосновения к горлу были приятными. За это его снова отшлепали, очень сильно, кожа под незнакомой рукой расцвела яркими пятнами, экзекуция продолжалась, пока Чан не сорвался в непрерывный скулёж. — Просто сдайся, щенок, — уговаривал новый, ещё более нежный голос, и незнакомые мягкие руки опустились на его обнаженное тело, чтобы поддразнивающе погладить. Хотя какая-то часть его боялась неизбежного приступа боли, Чан инстинктивно ощетинился от нового прикосновения. И цикл продолжался, поскольку каждое рычание и попытка укусить вызывали новую серию жестоких шлепков, пока сопротивление Чана, наконец, не сменилось всхлипом, и он не сдался. За что он был немедленно вознагражден: чистый воздух наполнился густым, сладким ароматом возбужденных омег и какофонией похвал, которая заставила одичавшего волка с надеждой воспрянуть духом. Его инстинкты боролись друг с другом, ярость из-за того, что он был связан, боролась с возбуждением от того, что он был хорошим и послушным для омег. Его пылающая задница, трущаяся о кровать, сломила его и без того слабеющее сопротивление настолько, что счастье вырвалось наружу сквозь него. Он осторожно постучал хвостом по кровати, тем самым заслужив новую порцию похвал. Чан задрожал от удовольствия, осознав, что порадовал омег со звенящими, милыми голосами. — Думаю, он заслуживает небольшой награды, — решил Минхо, сам удивляясь тому, как быстро альфа начал подчиняться. Должно быть, он пробыл в одиночестве гораздо дольше, чем они думали, достаточно долго, чтобы превратить того, кто раньше, скорее всего, был сознательным альфой, в дикого, опьянённого гоном щенка, которого они в итоге нашли. Может быть… может быть, они могли бы немного скорректировать свое обучение, сделать больше упора на обещания вознаграждений, а не на угрозы наказания. Минхо кивнул Сынмину и позволил ему отсоединить ту часть намордника, которая заполняла рот, оставив на месте только кольцо-кляп и защиту от зубов, чтобы Чан мог двигать языком, в то время как рот оставался открытым. Чанбин был первым. Он встал на колени над лицом Чана и обхватил его голову своими мясистыми бедрами. Наконец, он осторожно сдвинулся так, чтобы истекающая смазкой киска была прямо над наполняющимся слюной ртом. — Лижи, щеночек, — скомандовал Чанбин прежде, чем Чан решился действовать сам. Он застонал от внезапно накатившего возбуждения, альфа слишком пытался услужить. — Ох, хороший мальчик, прекрасно ублажаешь своего омегу. Голос Чанбина стал немного выше перед тем, как он окончательно растворился в удовольствии. Минхо сделал мысленную пометку делать куни своему первому любимому чаще, если по итогу он будет получать подобную реакцию. Естественно, все они были немного более взвинчены, чем обычно, из-за сильного, пьянящего запаха альфы, наполнявшего их дом, и он не мог винить Чанбина в том, что тот буквально тает на лице альфы, когда Чан жадно вылизывал его до оргазма за оргазмом, как будто он изголодался по омежьей смазке. Хотя возможно так оно и есть, подумал про себя Минхо, дрожа от ощущения грубого шершавого языка альфы на своих нежных половых губах, когда Чан с упоением лакал его естественную смазку. После того как каждый из них по очереди оседлал лицо альфы, оно было полностью покрыто омежьей смазкой. Волк был явно не в себе, одурманенный интенсивностью их феромонов и огромным количеством выпитой жидкости. Никто не стал умывать его, позволяя подсыхающей слизи держать его расслабленным и довольным, они воспользовались затуманенным сознанием альфы, чтобы покормить его, отвести в ванную, а затем отнести к себе в спальню, где уложили в уютную большую корзинку для домашних питомцев, набитую подушками. Он оставался расслабленным и послушным ровно столько, сколько требовалось, чтобы они вернули кляп обратно и усыпили его. Чан беспечно развалился в корзине, выставив напоказ километры своей великолепной загорелой кожи, слабо виляя хвостом во сне. Прямо таки милый щеночек, охочий до ласки. Пока.