Code Name L

Ночью Эл иногда резко садился и свешивал ноги с кровати. Неподвижно смотрел вперед в течение пятнадцати минут и после ложился обратно. — Все в порядке? — спросил Гарри, когда это случилось в первый раз. — Да, — сказал Эл. Гарри свернулся калачиком вокруг тела Эл. Эл положил прохладную руку ему на голову, погладив по волосам. — Ложись обратно, — сказал он, и Гарри так и сделал. Эл заметил, что Гарри плохо разбирался в основных функциях, необходимых для поддержания взрослой жизни на плаву. Однажды вечером Гарри вернулся в свое уединенное общежитие и обнаружил, что Эл сидит за столом, окруженный аккуратно сложенными стопками бумаг. — Подпиши здесь, а я отправлю их завтра, когда буду подрабатывать, — сказал Эл. — Ты можешь прочитать? — удивленно спросил Гарри, потому что страховой полис, который заполнил Эл, включал личную информацию. Заклинание Таинственности обычно скрывало подобные вещи, точно так же, как оно не позволяло Гарри на самом деле узнать, как выглядит Эл. Временами Гарри мог видеть частички, если смотрел прямо на него. Он знал, что видел глаза Эл раньше, хотя и не мог вспомнить когда. Они достаточно пристально смотрели друг на друга, и иногда, когда взгляд Гарри скользил по лицу Эл, ему казалось, что он на грани понимания чего-то. Но он так и не понял. Черты лица Эл исчезали, как сон, в тот момент, когда Гарри отводил взгляд. — Только часть, — сказал Эл. — Я поставил звездочки рядом с теми полями, которые тебе нужно заполнить. — Ты не представляешь, как я переживал из-за этого. Эл улыбнулся. Гарри уловил улыбку мельком, но мгновение спустя она исчезла, и Гарри не смог ее вспомнить. — Конечно, я знаю, как ты переживал из-за этого, Кей, — сказал Эл. — Вот почему я сделал это за тебя. «Кей» было присвоенным Гарри буквенным именем. Вот почему они с Эл так быстро подружились; их комнаты находились напротив друг друга. На занятиях Гарри наблюдал, как Эл произносил заклинания быстрее и увереннее остальных из их когорты. Из первоначальных двадцати шести человек осталось всего четырнадцать, и их двухлетний период обучения подходил к концу. Затем они станут настоящими Невыразимцами, и Заклинание Таинственности будет снято. Гарри постарался не испугаться, когда вспомнил. Он знал, что Эл тоже волновался. Было трудно говорить об этом, когда заклинание так часто застревало у них на языке. Когда они впервые начали спать вместе, то быстро обнаружили невозможность нормальных отношений при таких обстоятельствах. У Гарри был Плохой День, тот самый Плохой День, подтолкнувший его записаться в Отдел тайн в возрасте двадцати пяти лет, на семь лет позже традиционного призывного возраста. Им пришлось нарушить правила, чтобы разрешить ему поступить, но Гарри к этому привык. Знание того, что Эл моложе, беспокоило его. Не то, чтобы Эл казался моложе, конечно; на самом деле Гарри достал не столько возраст, сколько непонимание войны. В первый Плохой День, который случился, когда он был с Эл — потому что, как только они начали спать вместе, на самом деле никогда не было никаких сомнений в том, что они были исключительными — Гарри больше, чем обычно, осознавал, какой след оставила на нем война. Весь день он был угрюмым и безучастным. Эл последовал за ним обратно в общежитие, как тень. — Что-то не так, — сказал Эл. — Это… — война, я был как бы вовлечен в нее, я помню ее мельком, сегодня утром я почувствовал вкус крови на вилке, это был всего лишь металл, но иногда металл на вкус как кровь, понимаешь, о чем я? Какое-то время Эл ничего не говорил. Он застелил Гарри постель и немного посмеялся, когда нашел под подушкой зубную щетку. — Я не знаю, как она туда попала, — сказал Гарри. — Ты неряха, — сказал Эл. Гарри подошел к окну и прислонился головой к стеклу. — Это… — расстраивает, приводит в бешенство, все те Пожиратели Смерти, которые сбежали, вероятно, все снова вернулись к нормальной жизни, в то время как я все еще… я просто хочу быть нормальным. Я просто хочу быть таким, как все остальные. Я не хочу втягивать тебя в это дело. — Ты мог бы попробовать… — нерешительно сказал Эл, — …рассказать, что ты чувствуешь. Гарри обернулся с недоверчивым выражением на лице. Эл пожал плечами. — Заклинание обычно не останавливает чувства, — сказал Эл. — Просто многого не выдает. Гарри нахмурился, услышав это. Конечно, чувства выдавали многое. Хотя, возможно, не о личности Гарри, которая была единственной загадкой из-за заклинания. — Хорошо, — сказал Гарри. — Я… — он остановился, ковыряя крошечные заусенцы вокруг ногтей. — Расстроен, — сказал Эл. — Да, — сказал Гарри. — Это… — Эл посмотрел вниз. — Это из-за нас? Из-за меня? — Нет, — сказал Гарри, хотя это было не совсем правильно. — Немного. Когда Эл заговорил, его голос был холоден. — Хорошо, — сказал он. — Что ж, давай не будем затягивать с этим. Я спрошу Шефа, можем ли мы поменяться партнерами по дуэли. Я уверен, что мы сможем быть вежливыми друг с другом на занятиях. — Нет, я, это, я, я стесняюсь, вот и все. Эл мрачно рассмеялся. — Чего? Ты еще даже не знаешь, кто я такой. Гарри внезапно понял. — Эл. Ты идиот. Я стесняюсь не тебя. Я стесняюсь быть таким. Вся эта гребаная… хандра. Это… — Гарри с трудом подбирал слова. Думать было труднее, потому что Эл подошел и уткнулся носом в нос Гарри, положив руки ему на бедра. — Это позор, — сказал Гарри. — Ты немного строг к себе, тебе не кажется? Гарри покачал головой, а затем, поскольку он чувствовал дыхание Эл у своего уха, позволил себе частичку честности. — Я не хочу, чтобы ты знал, в какой я заднице, — сказал он. Эл рассмеялся. — Прелесть, — сказал он, — ты понятия не имеешь, как сильно я вовлечен в это. — Да? — Я искренне сомневаюсь, что ты в большей заднице, чем я, — сказал Эл. — Не то чтобы это соревнование. — Я в полном раздрае, — сказал Гарри. — Я не могу… — не могу ничего сделать, мне дали миллион возможностей, а я их упустил, я думаю, что моя жизнь больше никому не нужна, раньше я был таким полезным, ты не знаешь, каково это — добиваться всего, а затем смотреть, как все исчезает. — Я люблю тебя, — сказал Эл. Что-то новое открылось в Гарри, как будто Эл прорвался сквозь него. Они поцеловались, и Гарри улыбался, но ничего не сказал в ответ. В течение шести месяцев все шло как обычно, но однажды днем Эл вошел в спальню Гарри в слезах. Когда Гарри посмотрел в свирепые, красные глаза Эл, у него возникло мимолетное впечатление об их цвете, но оно мгновенно исчезло. Эл протянул ему письмо. — Ты можешь, — сказал он, и Гарри попытался прочитать, но от заклинания у него закружилась голова, и слова расплылись. Он разобрал несколько: «С сожалением сообщаем вам» и «умер сегодня утром в 10 утра». — Кто-то умер, — сказал Гарри. — Это все, что я могу видеть. Эл кивнул, слезы быстро и густо катились по его расплывчатому, перекошенному лицу. — Что, если ты… — Эл расстроенно остановился. Гарри попытался обнять его. Эл отстранился. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но ему явно помешало заклинание. — Блять, — сказал он наконец. — Да пошло все нахуй! — Скоро ты сможешь мне рассказать, — сказал Гарри. Эл закрыл лицо руками, как будто слова Гарри вызвали у него новую волну горя. — Ты боишься Разоблачения, — сказал Гарри. — Ха, — сказал Эл. — Невыразимцы никогда не боятся. — Я тоже боюсь, — сказал Гарри. — Почему? — Потому что… — я Гарри Поттер. Я смог быть с тобой только потому, что ты не знал, кто я. Потому что я могу думать только о дурацкой гребаной войне, а тебе, наверное, было пятнадцать, когда она случилась. Эл рассмеялся про себя и перечитал письмо. — Ты в порядке? — спросил Гарри. Эл покачал головой. — Кто умер? — спросил Гарри. Эл сделал паузу перед тем, как ответить. — Кое-кто важный для меня, — сказал он, а затем выглядел удивленным тем, что заклинание позволило ему сказать так много. — Мне жаль, — сказал Гарри. Эл нахмурился, уставившись в пол. — Я боюсь, что никто никогда больше не полюбит меня, — сказал он. Гарри неуверенно шагнул вперед. Когда Эл не отступил, Гарри обхватил его руками и прижал к себе так крепко, как только мог. Он знал, что Эл хотел, чтобы он сказал, но Гарри не мог. Как они могли знать, любят ли друг друга, если даже не знали, кто они? Гарри подозревал, что он любил Эл. Ему нравилось, каким Эл был в постели. Ему нравилась спокойная грация и то, как Эл заботился о нем так, как никто никогда раньше не думал. Но он даже не знал, кого Эл только что потерял, a Эл не знал, что Гарри провел всю свою жизнь, сражаясь с Волдемортом и гоняясь за Пожирателями Смерти. — Многие люди полюбят тебя, — сказал Гарри. Эл напрягся в его объятиях и издал сдавленный смешок. — Как будто ты уже знаешь — сказал он. — Знаю что? Что тебя будут любить? — спросил Гарри. Эл покачал головой, уткнувшись в грудь Гарри. — Знаю что? — снова спросил Гарри. — Кто я… — но заклинание прервало Эл, и Гарри сдался. Они занимались сексом, как и каждую ночь, медленно, жестко и мечтательно. Было невероятно странно узнавать каждую часть человеческого тела за короткие мгновения. В тот момент, когда Гарри переставал прикасаться к Эл, он забывал обо всем — от мягкости его кожи до цвета волос. Он помнил только чувства, которые Эл вызвал у него; смутные ощущения изысканной истомы и какой-то ужасающей красоты, которые скручивались в груди Гарри по непонятной причине. — Значит, ты меня не любишь, — сказал Эл потом. — Мы не знаем друг друга, — сказал Гарри. — Я знаю тебя, — сказал Эл. Гарри подумал о войне, о том, что ему казалось, будто он сам состоит из нее. Как не проходило и дня, чтобы он не думал о ней. — Ты меня не знаешь, — сказал он Эл. — Я не знаю, что с тобой случилось, — сказал Эл, — но теперь я знаю, кто ты. И я люблю тебя. — Ты не можешь знать кого-то, если не понимаешь, что его создало, — сказал Гарри. Эл молчал, вяло поглаживая пальцами руку Гарри. — Может быть, ты не любишь меня, потому что знаешь меня, — сказал он. Гарри прижался губами к макушке Эл. Когда он лег на спину, у него осталось слабое впечатление, что этот опыт был приятным. Ему было интересно, каковы на ощупь волосы Эл. Он жалел, что не может вспомнить.

***

Отдел тайн работал следующим образом: многообещающих молодых ведьм и волшебников набирали прямо из Хогвартса и отправляли на анонимное обучение. В то же время они начали другую карьеру: подрабатывали, иными словами. Гарри ничего не знал о карьере других новобранцев. Что касается его самого, то три дня в неделю он ночевал на площади Гриммо, виделся с друзьями и работал аврором. Никто не знал, чем он занимался в остальное время. Идея заключалась в том, что Невыразимцы занимали должности в самых разных областях, наблюдая, составляя отчеты, расследуя. Однажды он попытался расспросить Эл о его карьере. Эл всегда был тихим и рассеянным, когда возвращался после своих выходных. — Тебе нравится? Куда ты ходишь? Гарри решил, что с чувствами все в порядке. Обычно о чувствах было приятно говорить. Но когда Эл открыл рот, чтобы ответить, его слова подействовали как заклинание, и он уткнулся головой в подушку. — Наверное, я не могу сказать, — сказал он. — Моя мне не нравится, — сказал Гарри. — Интересно, почему я могу это сказать, а ты нет? — Я не знаю, Кей, — сказал Эл. Его голос звучал устало. — С тобой все в порядке? Эл только рассмеялся, тогда Гарри притянул его к себе, и они занялись сексом, как и каждую ночь. Медленным, жестким и мечтательным. Гарри не нравилась его работа в департаменте авроров, но ему нравилось видеться с Роном и Гермионой, даже если иногда он задавался вопросом, не находится ли их дружба в подвешенном состоянии. Все они были в каком-то замешательстве. За неделю до Разоблачения Гарри устроил долгий пьяный ужин у Рона и Гермионы. Гермиона пила газировку, и с каждым бокалом вина Рона, ее губы сжимались в неодобрении все сильнее. Гарри не отставал от него, выпивая бокал за бокалом. — И дело в том, — сказал Рон около десяти часов вечера, — дело в том, что у гребаных… Малфоев даже не было времени! — Люциус умер в Азкабане, — сказала Гермиона. Рон сделал нетерпеливый жест. — Ну и что, блять? Нарцисса Малфой не получила даже какого-либо наказания, а Малфой получил всего сколько, три месяца? — Шесть, — сказала Гермиона, — мы это уже обсуждали. И Нарцисса мертва. — Шесть месяцев! — Рон потянулся за бутылкой вина. — Фред мертв, лицо Билла, Тедди сирота, а ублюдок получил шесть месяцев! Гермиона посмотрела на Гарри. Он вздохнул. — В конце концов, он, знаешь, не был злым, — сказал Гарри. — Например, в поместье, верно? Он мог бы выдать меня. — Шесть месяцев! Фред мертв, а гребаный Хорек разгуливает по Лондону, наслаждаясь жизнью! — Малфой не был причиной войны, Рон, — сказала Гермиона. — Он был так же вовлечен в нее, как и все мы. Рон издал презрительный звук. — Подумаешь. Ему это нравилось. Он хвастался своей связью с Волдемортом на шестом курсе, помнишь? В поезде? Гарри? — Да, — сказал Гарри, — хвастался. Гермиона свирепо посмотрела на него. — Вы оба пьяны. — Сегодня пятница, Миона! — пожаловался Рон. — А мне завтра на работу, — сказала Гермиона. — Как тебе известно. — Я знаю, — печально сказал Рон. Он уткнулся носом в ее волосы. — Извини. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — сказала Гермиона, и Гарри понял, что уже поздно и ему пора домой. Вернувшись на площадь Гриммо, он скучал по Эл с болью в груди. Если бы Эл был там, Гарри мог бы кое-что объяснить. Он мог бы сказать… Я зол. Я расстроен. И Эл бы запустил свои прохладные руки в волосы Гарри. Спасибо, что рассказал мне, сказал бы он, и тогда они занялись бы сексом: медленным, жестким и мечтательным. Гарри ненавидел находиться вдали от Отдела тайн. Он ненавидел подрабатывать. Вернувшись в Отдел, он сказал Эл, что скучал по нему. Эл ослепительно улыбнулся. — Да? — Ты понятия не имеешь, — сказал Гарри. — Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нужен. Улыбка Эл стала натянутой, и Гарри понял, о чем он думает. Тогда почему ты не хочешь сказать, что любишь меня? Но Гарри был уверен только в одном, и это была его собственная неуверенность. Поэтому он не сказал ничего в ответ, сколько бы раз Эл ни повторял. Даже несмотря на то, что каждый раз, когда Эл это говорил, он знал, что Гарри разбивает ему сердце своим молчанием. В ночь перед Разоблачением они лежали без сна в объятиях друг друга. — Я нервничаю, — сказал Гарри. — Чего ты боишься? — спросил Эл. — Мне это нравится, — сказал Гарри. — Мне тоже, — сказал Эл низким, торжественным голосом. — Ты нервничаешь? — спросил Гарри. — Да, — сказал Эл. — Чего ты боишься? — Я уже говорил тебе, — Эл отвернулся. — Что никто больше не полюбит меня. Гарри погладил лопатки Эл одним пальцем и удержался от того, чтобы сказать это. Конечно, он хотел сказать: «Я люблю тебя». Он хотел успокоить Эл, сказать ему, чтобы он верил. Но у Гарри самого не было веры. — Спокойной ночи, — сказал Эл натянуто, так он говорил, когда старался никого не беспокоить. Гарри поцеловал его в плечо. — Спокойной ночи, Эл, — сказал Гарри. — Я люблю тебя, — сказал Эл. Гарри не смог ответить. В конце концов, он услышал ровное дыхание Эл и понял, что тот заснул. Они надели свои официальную одежду Невыразимцев для Разоблачения и стояли в алфавитном порядке. Эл излучал дискомфорт. Его плечи были такими прямыми, что казались хрупкими. Гарри протянул руку и коснулся Эл мизинцем. Эл одарил его быстрой, мимолетной улыбкой, и они сплели пальцы. Шеф стоял со своими многочисленными помощниками с кодовыми именами. Он произнес речь о современном шпионаже, о важности информации в послевоенном веке, о построении мира с помощью знаний. Гарри на самом деле не слушал. Он сосредоточился на ощущении теплого пальца Эл на своем и всем сердцем надеялся, что Эл не увидит его другим, когда узнает, кто Гарри на самом деле. Это была напрасная надежда. Гарри знал это. — Поздравляю, новобранцы, — сказал Шеф. — Теперь вы… Невыразимцы. Повеяло теплым воздухом, как будто зимой входишь в шикарный торговый центр. Первое, что заметил Гарри, — Гермиона стояла рядом с Шефом: у нее было кодовое имя Барсук. Он вдруг вспомнил, что видел ее где-то поблизости, узнавал на миллисекунду, на одно мгновение, а затем забывал. Она неуверенно улыбалась Гарри. Ее взгляд метнулся вправо от него, туда, где стоял Эл. Эл отпустил палец Гарри. Гарри повернулся к нему и увидел бледное, пораженное лицо Драко Малфоя.