Fake Sugar

Джин наклоняется, чтобы поцеловать её в лоб. – Ты в порядке? – мягко спрашивает он, выпрямляясь и делая шаг назад. – Конечно, в порядке, милый, – её улыбка предательски гаснет. – Прости, что дёрнула тебя ночью, но он отказывается уходить. – Прошу, перестань извиняться за него. Знаешь, ты могла бы вызвать полицию. Это ведь не его дом. Она тяжело вздыхает, приглаживая волосы свободной от сигареты рукой. – Я не хочу проходить через это снова. Он обещал уйти после разговора с тобой. Им обоим хотелось бы верить в правдивость этого обещания. – О... Мама, это Чонгук! – Ким внезапно вспоминает, что он не один. – Аннён, Чонгук, – доброжелательно приветствует она, продолжая, тем не менее, смотреть на сына. – Приятно познакомиться, – приветствует Чон с плохо скрываемым смущением. – Он меня привёз, – отвечает Джин на немой вопрос в её взгляде. – Из Сеула. – Очень мило с твоей стороны, ха? – на этот раз она переводит взгляд на Чонгука. Делает ещё одну глубокую затяжку. – Мне это несложно. Правда, – уверенно кивает Чонгук, а Джин с любопытством наблюдает, как мама с озорным блеском в глазах сканирует его объективно привлекательного спутника. – Ты не мог бы... – Ким прочищает горло. – Остаться здесь с ней? Хочу быстрее покончить с этим, – и кивает неопределённо в сторону дома. – Ты уверен, что хочешь пойти один? – Определённо, – и с притворной уверенностью поворачивается в сторону дома. Странно быть таким настороженным и бдительным, входя в свой дом, – дом, который они создали вдвоём уже после того, как его не стало в их жизни. Он никогда не был частью этого места. Они изо всех сил боролись за то, чтобы о нём здесь ничто не напоминало: ни фотографии, ни агитационные листовки, ни лёгкий шлейф дорогого виски. И всё же он здесь, сидит за их кухонным столом с уверенно-спокойным видом собственника, одним своим присутствием порушив годы всех их прежних усилий. – Привет, сынок. Смущает, как мало изменился отец за долгие годы отсидки. Всё такой же манерный и ухоженный, с таким же вкусом в одежде и любовью к дорогим деловым костюмам. Джин почти задаётся вопросом, как ему удаётся позволять себе такую роскошь после тюрьмы, почти задаётся вопросом, чем он занимался всё это время. Но потом он вспоминает, что ему, в сущности, всё равно. – Ты не можешь понять намёк? – Джин останавливается у арочного дверного проёма на кухню, не решаясь сделать ещё один шаг. Его отец разражается громогласным смехом и в полном восторге шлёпает ладонью по столу. – Посмотри-ка на себя: вырос и обрёл хребет, – он указывает на стул рядом с собой. – Давай, присядь рядом с отцом. – Я постою, спасибо, – он делает паузу, выжидательно потрясывая ногой. Это странное, позитивно-располагающее отношение он видел только издалека, таким его отец был известен только избирателям, спонсорам его кампаний и политикам более высокого ранга. Оказаться под влиянием такого его поведения хоть раз, – очень настораживает, позволяет напряжению противно ползать и пускать разряды по коже. – Ты хотел меня увидеть, и раз уж наша встреча произошла, не соблаговолишь ли убраться отсюда, чтобы мама могла вернуться в свой дом? – Я не заставлял её уходить. Она сама сделала выбор. – Не могу представить, почему она не хочет оставаться с тобой в доме наедине. Может, это как-то связано с тем, что случилось в прошлый раз. Улыбка исчезает с его лица, не оставляя и намёка на то, что она там вообще была. – Я надеялся, что мы сможем оставить прошлое в прошлом. Я пришёл сюда не для того, чтобы говорить об этом. – Это и так ясно. Иначе ты бы вернулся, ползая на коленях в мольбах о прощении. Так зачем же ты сюда пришёл? – Джин спрашивает с вымученной бравадой, чувствуя себя гораздо менее храбрым, чем пытается выглядеть со стороны. – Почему бы мне не захотеть увидеть своего сына после столь долгого перерыва? Ты совсем не навещал меня. – Знаешь, у меня были лучшие способы провести выходные, чем ехать три часа к чёрту на рога, чтобы вести неловкие разговоры с моим дерьмовым недоотцом в блевотной тюремной комнате для свиданий, – смело говорит Джин, его самообладание на высоте, а слова звучат плавно и спокойно. – И... ты уже давно вышел и что-то не горел желанием увидеть меня ранее. Я бы предпочёл, чтобы так и оставалось. Так почему ты здесь именно сейчас? – Я скучал по своей семье, сынок. Джин злобно усмехается, а его ноги покалывает от адреналина, вызванного закипающим гневом, грозящим вот-вот порушить выстроенную стену холодного самообладания. – Твоя семья по тебе не скучала. Не думаю, что у тебя вообще теперь есть семья. И ты это прекрасно знаешь, – он делает паузу, зажёвывая губу и не мигая глядя на отца. – Как ты вообще узнал, что я в Сеуле? – Мне позвонил старый друг. Он сказал, что встретил тебя на рабочем обеде, – у Джина болезненно скручивает живот от воспоминаний из бара и упоминаний их родства клиентом Чонгука. – И? Челюсть отца заметно напрягается, – первый признак трещины в его странно-приторной манере поведения. – Я подумал, что мы могли бы помочь друг другу. – Есте-ественно, – криво улыбается Джин, странно довольный переходом к сути визита. Грудь словно раскалывается на две части: в одну сторону тянет горькая победа за свою правоту, а в другую – безнадёжная жалость к себе. Часть его, крошечная, жалкая частичка, которая существует с одиннадцати лет, надеялась, что это неправда. – О чём именно идёт речь? И хотя всё остальное лицо отца выглядит приветливым и расслабленным, глаза смотрят на Джина с пронзающим напряжением. – Я думаю, что у нас есть потрясающий потенциал оставить семейное наследие: у тебя – в частной сфере, у меня – в общественной. Не знал, что ты работаешь в мире финансов, и когда узнал, то понял, что это прекрасная возможность нам поработать вместе, как раньше мы сотрудничали с Воландом. – Продолжай, – Джин хмурит брови, защитно скрещивая руки на груди. Отец открывает рот, но заминается и нервно опускает взгляд, словно опасаясь озвучить главное. И тут у Джина щёлкает. – А-ху-еть, блять. Ты здесь для прощупывания потенциала. Он не может сдержать резкий, насмешливый смех, который прямо-таки рвётся из его горла. – Джин... – жалобно шепчет отец. – Тебе было наплевать на меня, пока ты вдруг не решил, что я могу быть тебе полезен, могу быть дойной коровой для твоих очередных политмахинаций. Ты действительно... – он снова смеётся в неверии, но его горло болезненно сжимается. – Ты действительно вернулся только для того, чтобы попытаться отнять у нас ещё больше. – Джин, – тон отца неуловимо меняется, приближаясь к почти угрожающему. – Я пришёл сюда, потому что подумал, что, возможно, у нас больше общего, чем я всегда думал. Что мы сможем помочь друг другу. – Что ж, рад сообщить, что у нас по-прежнему ничего общего, – возвращает ему Джин, в глазах которого предательски покалывает. – Так что можешь перестать подбирать аккуратные слова и притворяться, что тебе не всё равно. – О чём ты говоришь? Просто присядь, и мы сможем всё обсудить. – Убирайся. Отец грубо закусывает губу и играет желваками. Прошло уже немало времени, но Джин всё ещё помнит первые признаки его надвигающейся вспыльчивости. – Я пришёл сюда, чтобы попытаться быть вежливым, Джин. Ты, по крайней мере, должен меня за это уважать. Джин смотрит на него с открытым ртом в полном ахуе от прозвучавшего, его руки дрожат и сами собой сжимаются в кулаки. – Ты всерьёз считаешь, что я тебе что-то должен? Особенно – уважение?! После всего, что ты сделал с нашей семьёй?! Он делает шаг вперёд на кухню только для того, чтобы опереться руками на стол и оказаться лицом к лицу с монстром, которого когда-то звал отцом. – Ты. Нам. Не. Нужен, – выплёвывает он с такой очевидно-горькой ненавистью, и что-то внутри победно вздымается, когда лицо отца вздрагивает, а выражение становится опасно мрачным. – И никакая твоя "помощь" мне точно не сдалась. Так почему бы тебе не убраться из нашего дома на все четыре стороны, не забыть этот адрес и не отправиться обратно к своим прежним полезным "знакомым", чтобы выпрашивать у них мелочь, стоя на коленях, как ты, блять, того заслуживаешь? Его отец встаёт с такой силой, что стул опрокидывается назад и с грохотом ударяется о кухонную плитку, крутится и врезается в стену, а звук разносится по всему дому. Он вплотную приближается, а Джину внезапно снова становится девять лет, он трусит за кулисами предвыборного митинга, а отец безжалостно ругает его за то, что он недостаточно искренне улыбается под десятками фотокамер, недостаточно хорошо играет роль идеального сына их "идеальной" семьи. – Не смей так со мной разговаривать, – цедит он сквозь стиснутые зубы, оскаливаясь буквально в нескольких сантиметрах. – Я всё ещё твой отец. – Так считаешь только ты, – шипит в ответ Джин. Входная дверь распахивается, и по направлению к кухне раздаются быстрые шаги. Спустя мгновение запыхавшийся Чонгук появляется за его спиной. – Всё в порядке? Мы слышали грохот. Ким-старший сразу же расслабляет позу, выражение лица быстро меняется на более мягкое. Профессиональный политик лицемер. – Я просто споткнулся о стул, – с натянутой и неубедительной улыбкой заверяет он. Его глаза внимательно изучают Чонгука, а улыбка становится всё более удовлетворённой и хищной. – Джин-а, ты нас не познакомишь? – Нет, – ядовито отрезает Джин. – Подожди, – требует отец, и в его голове явно крутятся шестерёнки, когда он смотрит на Чонгука. Очевиден момент, когда память выдаёт ему нужные факты, а внутри Джина всё обрывается. – Чон Чонгук. Это имя тяжело звучит в напряжённой тишине комнаты, и Чонгук бросает на Джина тревожный взгляд. – Да, – настороженно подтверждает Чонгук. – Что ж. Очень приятно. – Простите, мы уже встречались? – О нет, вовсе нет, – в голосе отца звучит откровенное удовольствие, и в сердце Джина в очередной раз закипает праведный гнев. – Просто ты хорошо известен среди людей, которые кое-в-чём разбираются. Некоторые из моих старых коллег наверняка обращались к тебе за спонсорством избирательных кампаний, – его глаза мечутся между ними двумя. – Что вы делаете здесь с моим сыном? – Я... привёз его из Сеула, – Чонгук снова тревожно смотрит на Джина. Взгляд отца продолжает какое-то время блуждать между ними, а затем звучит искренний смех блядского озарения. – Вот оно что, – выражение его лица превращается в самодовольное осуждение. – Что ж, это объясняет, как мой сын оказался на деловой встрече с Воландом. Ты не работаешь в индустрии финансов. Ты просто присосался к крупной рыбе и питаешься за её счёт. – Я его парень, – уверенно и почти угрожающе говорит Чонгук, и у Джина в груди всё переворачивается от приятного ужаса. – Не рыба. – Ну да, – насмешливо хихикает отец, словно не верит ни единому слову. – Вот тебе и хребет, да, сынок? – Заткнись. Заткнись! – рычит Джин, но отец уже почувствовал вкус крови в воде. – Знаешь, – теперь он демонстративно обращается только к Чонгуку, словно сын перестал существовать в этой комнате. – Наверное, это логично, что единственный способ подняться на вершину – это встать на колени перед кем-то влиятельным, – он поворачивается к Джину с торжествующим взглядом. – Похоже, ты ещё больше похож на свою мать, чем я надеялся. Джин срывается с места и с силой толкает отца в грудь. Гнев наконец вырывается наружу, но он чувствует, как сильные руки окольцовывают его сзади железной хваткой. Отец отшатывается на несколько шагов назад, ударяясь плечом о дверь кладовки. Переводя дыхание, он суетливо поправляет пиджак своего костюма. – Не говори о ней ни слова, – бьётся Джин, тщетно пытаясь вырваться из ограничительных объятий Чонгука. – Ни одного грёбаного слова! Убирайся! Исчезни нахуй из нашей жизни! – Я не обязан... – Вам следует уйти, – холодно цедит Чонгук, и угроза, звучащая в его словах, становится всё более ощутимой в четырёх стенах крошечной кухни. – Что если я скажу "нет"? – злобно усмехается старший Ким. – Если через шестьдесят секунд вы всё ещё будете здесь, я вызову полицию, – говорит ему Чонгук, и голос его звучит ровно, несмотря на то, что он прилагает огромные усилия по удержанию широкоплечего Джина. – Вы нарушили границу частной собственности. Это плохая идея, учитывая ваше условно-досрочное. Отец Джина лишь фыркает. – Если отправишь меня за решётку, я заберу его с собой, – и кивает на Джина. – Он напал на меня, я подам в суд. – Даже если бы у вас были хоть какие-то реальные основания для этого, я бы свидетельствовал против вас и вообще нашёл бы ему лучшего адвоката, чем вы сможете даже мечтать, – отрезает Чонгук, его глаза темнеют, а хватка целенаправленно ослабевает. – Уходите. На мгновение кажется, что Ким-старший будет стоять на своём, его лицо краснеет, а кулаки сжимаются. Но когда Чонгук бросает взгляд на часы, чтобы проверить секундную стрелку, тот заметно сдувается. – Не так я себе представлял наше воссоединение, Сокджин, – вздыхает отец, уходя и с разочарованием глядя в его лицо. Чонгук оттаскивает Джина назад, чтобы освободить путь. На кухне воцаряется тяжёлая тишина, прерываемая лишь гневно-неровным дыханием Джина и раздражающе-громким тиканьем настенных часов. – Ты можешь... проследить, чтобы он не побеспокоил маму? – взгляд Джина расфокуссирован и направлен туда, где минуту назад стоял отец. – Думаю, всё в порядке. Он прошёл мимо неё и сел в машину. Он уехал, Сокджин-а. Его мать входит в дом, прижимая к себе слишком дорогую и слишком большую для её фигуры одежду, и Джин сразу же узнает в нём пиджак Чонгука. Она приближается вплотную, обхватывает Джина руками и крепко прижимает к себе, пока он сопротивляется желанию вырваться. Что-то в этом напоминает ему о других объятиях, когда её руки были в крови и почти без сил, а запах железа оттенял её обычно свежий цветочный аромат. – Сынок, ты в порядке? – с беспокойством шепчет она, отстраняясь и оглядывая его лицо и тело на предмет повреждений. – Мы слышали грохот, и я так волнова... – Он просто опрокинул стул, – перебивает Джин, надеясь, что его слова звучат ободряюще. – Всё хорошо. Он успокоился, когда пришёл Чонгук. – Даже немного жаль. Я почти надеялась, что мне пригодятся уроки стрельбы. Так что ему было нужно? – Дойную скотину для новой избирательной кампании. – Серьёзно?! Он придумал снова баллотироваться? – Мгм. Один из клиентов Чонгука видел меня на рабочем мероприятии. Вот отец и решил, что я – богатый вундеркинд, и могу быть полезен ему впервые в жизни. – О, милый. Не будь так строг к себе. Ты был ему очень полезен, – уверяет его мать с горькой улыбкой. – Он часто восторгался тем, какое ты замечательное средство для налоговых льгот. Джин выдыхает слабый смешок и целует руку матери, задержавшуюся на его плече. Вот как они справляются с этим: с помощью мрачного юмора над своей нелёгкой судьбой. – Мне очень жаль, Джин, – тихо извиняется Чонгук, прерывая их невесёлый диалог. – Если бы не я, он бы даже не узнал, что ты... – Знаете, вам обоим нужно перестать извиняться за него, – перебивает Джин, почти злясь за прозвучавшее. – Единственный человек, которому нужно извиняться за эту ситуацию, – это тот, кто никогда не извинится. – Ты прав, – кивает мама. – Чонгук, твоей вины здесь уж точно нет. – Хочешь, чтобы я остался на ночь? Чонгуку, наверное, пора, ему утром работать, а я могу задержаться. – Я бы предпочла, чтобы никто из вас не возвращался так поздно, – говорит она им, указывая на циферблат. – Я могу застелить для вас старую кровать, она достаточно большая, чтобы вместить двоих. – Уверен, Чонгуку пора возвраща... – Нет, всё в порядке, – заверяет его Чонгук, доставая из заднего кармана телефон. – Честно говоря, я порядком устал и совсем не прочь поспать здесь. Джин заворожённо смотрит, как его пальцы порхают по экрану смартфона, явно перенося кучу завтрашних важнючих дообеденных встреч, и чувствует, как его лицо розовеет от умиления, смущения или чего-то ещё. – Ты уверен? Чонгук отрывает взгляд от экрана. – Конечно, – сразу же отвечает он, так легко и естественно. Когда мама уходит застилать постель, то забирает все слова с собой, оставляя в комнате густой наэлектризованный воздух. Они сидят в относительной тишине, прислушиваясь к шорохам и звукам, пока она готовит комнату к их внезапному ночлегу. – Мальчики, всё готово, и в ванной есть новые зубные щётки. Джин, думаю, у тебя в верхнем ящике осталось несколько старых футболок, чтобы переодеться для сна. – Спасибо, мама! – Спасибо вам, госпожа Ким, – вторит Чонгук, его неловкость напоминает поведение ребёнка, первый раз оставшегося на ночёвку в доме нового друга. – Я люблю тебя, ты знаешь? – тихо говорит она Джину, и он, конечно, знает это. Она говорит ему об этом в два раза чаще, чем нужно, словно постоянно извиняясь за то, в чём никогда не была виновата. – И я люблю тебя, мам, – Джин протягивает руку, чтобы сжать её ладонь. – Спокойной ночи. – Приятных снов вам двоим, – говорит она, улыбаясь краешком рта. Джин ведёт Чонгука по коридору к двери в подвал и далее, вниз по лестнице, пригнув голову под низким потолком. – Мне показалось, наверху много комнат. Почему твоя – в подвале? – в голосе Чонгука слышится лёгкое, дразнящее веселье. – Подвалы – это круто, – неопределённо отвечает Джин. – У меня два варианта: либо ты выращивал там что-то зелёное и незаконное, либо там морозильник для хранения человеческих тел. – Заткнись, – огрызается Джин, хотя в его словах нет яда. По правде говоря, он жаждет легкого подшучивания, и ему интересно, понял ли это Чонгук. – Знакомься, мой мужыцкий бункер. – Выглядит так, как будто тут опрокинулся грузовик с дурным музыкальным вкусом, а сверху наблевал единорог. – Спасибо, блять, за комплимент.