Fake Sugar

На стенах развешаны плакаты с какими-то плохоразличимыми патлато-хуеносными особями, а единственный свет в комнате исходит от дешёвой диодной ленты, пущенной под потолком по периметру и розовой лава-лампы на прикроватной тумбочке. – Поразительно, – удивляется Чонгук, с открытым ртом осматривая комнату. – Во всём вашем доме так светло и радостно. Ни намёка на хардрок, ошейники и твоё подростковое бунтарство. Он выглядит совершенно восхищённым, и Джин никак не может понять, разыгрывают его или нет. – Ты считал себя эмо? – продолжает Чон. – Или кем-то вроде того? Носил женские джинсы? Блять, Джин, я как будто прямо в душу тебе заглянул, точнее, в подростковую её часть. – Не самый приятный уголок. Я не горжусь тем периодом своей жизни, но и скрывать мне нечего. Я пытался пережить невзгоды нашей семьи как мог. – А. Прости, я и не думал осуждать. Просто... честно, я такого не ожидал. – Забей. Кстати, у меня была проколота бровь. Мама ненавидела это, сейчас я её понимаю. Шрам почти незаметен. Он показывает на свою правую бровь, а Чонгук наклоняется вперёд и незаметно для них обоих преодолевает воображаемый барьер социально приемлемого расстояния. Лицо Чонгука так близко, и этот его дурацкий запах приятно касается и окутывает, будоражит, и Джин не осознаёт, что невольно подаётся назад и опрокидывается на лопатки прямо на кровать. – Уооу, ты в порядке? – спрашивает Чонгук, возвращая ему сидячее положение. Он не ослабляет хватку на плечах Джина, и близость становится ещё более остро ощутимой, чем до этого. – Да, извини. Просто... Устал, – тихо лжёт он, а когда Чонгук недоверчиво щурит глаза, добавляет. – Кажется, в плане циркуляции воздуха подвал и правда не лучшая идея для спальни. Голова кругом, наверное, гипоксия. Чонгук кивает и разжимает пальцы, обхватывающие всё ещё напряжённые бицепсы Джина. Без тепла его ладоней коже почти холодно. Мурашчато, и надо бы отогнать нечистые мыслишки из своей замутнённой головы, вот только как?! Они молча готовятся ко сну, чистят зубы дешёвыми, совсем новыми щётками. Джин бросает ему первую попавшуюся старую футболку из своего ящика, чёрную, помятую и вытянутую от носки. Быстро опускает взгляд на пол, когда Чонгук начинает расстёгивать свою рубашку рядом с кроватью, и не может не задаться вопросом, что подумал бы пятнадцатилетний Джин, если бы увидел этого красивого гея раздевающимся в своём заклеенном плакатами склепе. – Охх... Когда он поднимает взгляд, на Чоне только обтягивающие чёрные трусы-боксеры с золотым вышитым логотипом наверняка-дорогущего-бренда и изношенная футболка, которая слишком мала. Она обтягивает грудные мышцы и бицепсы, почти душит его тесной горловиной, а нижний край и вовсе оказался высоко над пупком, обнажая плоскую середину живота. Четыре бледных искажённо-растянутых вширь лица участников группы Tokio Hotel плотно прилегают к его груди. В другой раз Джин разразился бы хохотом от вида своих прежних кумиров, но чёртово возбуждение, бурлящее в его венах, заглушало любой намёк на юмор в напряжённом пространстве между ними. – Кажется, это одна из старых футболок твоей девушки, – замечает Чонгук, оглядывая своё тело и слегка хмурясь. – Это моя, – голос Джина дрожит, и он прочищает горло. – Я...в те времена любил носить облегающее. И поздно раздался в плечах. Чонгук кивает, пытаясь неловко скрестить руки перед собой, но ткань футболки сильно ограничивает диапазон движений. – Думаю, что порву её, если буду двигать руками. Пятнадцатилетний эмо-близнец внутри Джина сглатывает волну возбуждения, представляя себе Чонгука, разрывающего на себе одну из его футболок. – Мы можем просто... обойтись без них, – легкомысленно предлагает Ким. "Мы уже видели друг друга без рубашки" – убеждает он себя. – "Не в одной постели, но какое это имеет значение? Вероятность немного соприкоснуться? Ничего страшного." – Как скажешь, – пожимает плечами Чонгук и с трудом пытается вылезти из тесных объятий ткани. Доводит её до середины груди, но останавливается: руки оказываются зажаты над головой. – Эм. Похоже, я застрял. Джин тихонько смеётся и осторожно подходит к Чонгуку. – Руки вверх. Тот подчиняется, и Джин берётся за ткань и медленно стягивает её с мускулистой груди Чонгука, потом с плеч и, наконец, с рук. Его голова вырывается из плена горловины, волосы взъерошены, лицо раскраснелось от усилий, а может, от близости, потому что никто из них не сделал шаг назад. Внезапно Джин не чувствует никакого стыда, позволяя задерживаться на теперь уже полностью обнажённом торсе Чонгука. Когда его взгляд наконец возвращается вверх, он встречается с его глазами, прищуренными, любопытными и тёмными. Тот проводит рукой по волосам, с любопытством следя за реакцией Джина. Джин отступает назад, только чтобы схватить нижнюю часть своей футболки и быстро стянуть её через голову. Он знает, что его тело не такое рельефное, как у Чонгука, но ему всегда нравилось своё телосложение: то, как плавно растягивается кожа на широкой груди и плечах, как аккуратно выточена талия над линией бёдер. Он скидывает футболку на старый вращающийся стул, разочарованный фактом, что Чонгук просто, покраснев, отворачивается. – Ты спишь на правой или на левой стороне? – спрашивает Чонгук, поправляя резинку на боксерах. Джин видит лишь малейший участок запретной кожи. – На правой. – О. Я тоже. – Камень-ножницы-бумага? – легкомысленно спрашивает Джин, опускаясь на колени на кровать. – Спи, где нравится, – уступает Чонгук, перебираясь на левую сторону кровати. – Старшим надо уступать. – Говнюк, – Джин бессильно падает в постель. Изнеможение настигает его мгновенно, и он облегчённо стонет в чистую наволочку своей подушки. Тусклый щелчок выключателя, зрение теряется в темноте, а мгновение спустя рядом с ним мягко прогибается кровать. И только тогда, в тишине, темноте и неподвижности, он чувствует, как тяжесть ночи снова наваливается на него, вонзая свои кровавые когти глубоко в лёгкие. Сглотнув, он укладывается на бок, лицом к Чонгуку, чей силуэт освещён лишь отблеском светонакопительного ночника на стене. – Слушай. Глупый вопрос, – Чонгук первым нарушает тишину. – Ты в порядке? – На твой глупый вопрос я дам тебе свой глупый ответ, – отвечает Джин, как он надеется, заигрывающим тоном. – Я в порядке. Даже когда он говорит это, его грудь предательски сжимается. Под видом того, чтобы устроиться поудобнее, он слегка придвигается к Чонгуку и сворачивается на боку, складывая ладони под подбородок. – Ммм, – тихо мычит Чонгук. Он слегка сдвигается на кровати, и они до неприличия близко, соприкасаются ногами, и между ними электричество такое, что можно осветить Тэгу на всю ночь. Джин расслабляется в ответ на прикосновение и придвигается ещё ближе, забывая о необходимости притворяться. В итоге его руки оказываются прижатыми к груди Чонгука, а макушка головы – под его подбородком. Джин не может не задаваться вопросом, как всё это должно выглядеть для Чона: эта блядская ночь, долгая дорога в ебеня, его семья, тяжёлый разговор на кухне. Конечно, он уже знает о судимостях отца Джина и знает, что тот – мудак, но это знают все. А Чонгук – не все. Он защищал его, даже физически вмешивался, когда дело приняло опасный оборот. Если бы не Чонгук, эта ночь могла бы закончиться намного хуже. Чьей-то кровью и очередной поездкой в полицию. На несколько мгновений воцаряется тишина, но никто из них не спит, а Джин всё время настраивает себя на то, чтобы что-то сказать, хотя бы попытаться объяснить. Наконец ему удаётся проглотить ком страха и смущения, застрявший в горле. – Она опозорила его на предвыборном мероприятии, – шепчет Джин в свои сложенные ладони. – А? – Шрам на лице, – поясняет он, чувствуя, как дыхание Чонгука замирает. – Она безобидно пошутила о его форме для гольфа перед потенциальными донорами кампании, а когда они вернулись домой, он напился и швырнул свой стеклянный стакан с виски ей в голову. – Он... что? – Чонгук слегка приподнимает голову от подушки, чтобы получше рассмотреть Джина, но тот лишь сильнее утыкается лицом ему в грудь. – С медицинской точки зрения всё было не так плохо, как могло. Сотрясение мозга и много крови. Но порезы были рваными и нечистыми, поэтому остались шрамы. – Потом последовало обвинение в домашнем насилии? – спрашивает Чонгук, откидывая голову обратно на подушку, и Джин всё еще чувствует, как учащённо бьётся его сердце. – Да. Он никогда раньше не причинял ей такого вреда, но, честно говоря, это был лишь вопрос времени. Ты видел его характер. Мы боялись его задолго до случившегося. Он годами обращался с ней как с дерьмом, лгал, манипулировал ею, контролировал её, изменял ей, а родственники просто говорили, чтобы она смирилась и работала над своим браком. В его действиях люди всегда винили её, – с ненавистью выплёвывает Джин. – В итоге она ушла? – Да. После того, как он это сделал, он даже как будто и не понял, просто пьяный свалился спать, и она, как могла, привела себя в порядок, и позвонила сестре, чтобы та забрала нас. – Она не звонила в Службу Спасения? – тихо спрашивает Чонгук, прижимаясь к макушке Джина, и вдруг кладёт на его талию свою тёплую руку, чтобы успокаивающе погладить голую кожу. Джин подавляет дрожь от смешанных эмоций – всех сразу. – Думаю, она просто пыталась не напугать меня. Но мне было одиннадцать, я был достаточно взрослым, чтобы не купиться на чушь о полуночном приключении, чтобы навестить тётю. И её лицо... она не могла скрыть свои чудовищные раны. Он делает паузу, сглатывая комок в горле при воспоминании о её мягком белом свитере с брызгами крови, которые она пыталась спрятать под дутой курткой. – В любом случае, наутро она сразу же отправилась в полицейский участок, чтобы сообщить обо всём и отдать документы из сейфа. Думаю, они уже вели расследование, но мама принесла им доказательства коррупции, взяточничества, мошенничества, всякой всячины. Она просто... вошла с рассечённым лицом и рассказала им всё, что он сделал. Дала им доказательства, необходимые для его осуждения. Думаю, после этого они сразу отправили её в больницу. Другая рука Чонгука проникает под талию Джина, и он крепко и уверенно притягивает его к себе. – Она просто супергероиня. Джин кивает, чувствуя, как по краю глаза скатывается слеза. – Да. Но тогда я этого не понимал. Я просто злился, что она оставалась с ним так долго. Он заставил её бросить юридическую школу, чтобы она могла сосредоточиться на его кампаниях, заставлял сидеть на дерьмовых диетах перед фотосессиями, отрезал её от семьи и родственников, даже иногда не давал ей видеться со мной в качестве наказания. И я так злился на неё за то, что она ничего не предпринимала, мне казалось, что я наблюдаю, как она уменьшается до ничтожества. Она так сильно пострадала от своей слепой любви. Он знает, что сейчас накручивает себя, но ему так приятно наконец-то произнести это вслух. Впервые – вслух. – Она любила его так сильно, что даже после всего, что он сделал с ней за эти годы, потребовалось наложить девятнадцать швов на её прекрасное лицо, чтобы она ушла. Моя мама. Самый умный и сильный человек, которого я знаю. Девятнадцать чёртовых швов. Это ужасно, я никогда не хочу... Его горло сжимается, препятствуя речи, и он просто выдыхает мокрый всхлип через нос. Он пытается отстраниться, чтобы избавить Чонгука от влаги своих слёз, но тот просто крепко держит его, обхватив руками за спиной, вокруг талии. – Я никогда не позволю никому иметь такую власть надо мной. Чонгук медленно кивает, а Джин вытирает нос рукой и глубже зарывается в его грудь. Постепенно, полностью окутанный теплом Чонгука, успокоенный его глубоким, ровным дыханием, Джин сам начинает дышать ровнее, а его тело и разум снова расслабляются. – Намджун советует мне не позволять печальному опыту моей семьи и парочке неудачных романов перечеркнуть все мои взгляды на отношения, а Чимин приказывает мне дать любви шанс, чтобы я не умер несчастным и одиноким, – внезапно выдаёт он. Чонгук лишь пожимает плечами. – Моя тётя никогда не встречалась и не выходила замуж, но она самый счастливый человек из всех, кого я знаю, и у неё есть масса других достоинств. Счастье далеко не всегда зависит от наличия партнёра. Джин поджал губы, прикусив внутреннюю сторону щеки. – Но я хочу... – и он совершает роковую ошибку, поднимая глаза на Чонгука. – Тогда ты найдёшь того, кто будет добр к тебе, – произносит Чон, и Джин неосознанно прижимается ближе. – Ты просто должен позволить. Сердцебиение под ладонями Джина учащается, когда тот произносит это, и Ким чувствует, как его собственное сердце отвечает тем же. Дыхание Чонгука становится чуть более тяжёлым. – А что, если меня поимеют и выбросят? – холодные слёзы застывают на его ресницах. – А что, если всё сложится хорошо? – хрипло отвечает Чонгук. – Слушай, всё то время, что я тебя знаю, ты раз за разом сбивал спесь с мудаков, когда они переступали черту. Ли. Парни на моей работе. Твой паршивый отец. Если бы я ставил на кого-то, кто распознает дерьмовую ситуацию и выберется сам, то это был бы ты. Джин позволяет себе разглядывать его лицо, но Чон воспринимает паузу совершенно по-другому. – Чёрт, я не знаю, Джин. Прости, я не в своей тарелке. Я действительно не знаю правильного ответа и боюсь своими словами сделать только хуже. Чонгук пытается разжать руки, обхватывающие его талию, и сердце Джина панически бьётся, а руки спешат вниз, чтобы зафиксировать, оставить руки Чона в прежней позиции. – Нет, ты не должен... Мы могли бы... Он прерывается и опускает взгляд на губы Чонгука, едва различимые в темноте. Джин разгибает свое тело так, чтобы просунуть одну из своих ног между ногами Чонгука, а затем зарывается в его шею, слушая, как Чонгук выдыхает почти мелодично.. – Что ты де... – осторожно начинает он, его тело напрягается, когда Джин снова и снова прикасается к нему. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? И Джин знает, что это неправильно и несправедливо, но он хочет так сильно, что каждая молекула в его теле словно тянется к Чонгуку. – Просто... – обрывает он, подаваясь вперёд так, что его стремительно твердеющий член упирается в бедро Чонгука. Тот резко выдыхает, а руки, задержавшиеся на талии Джина, крепко сжимаются, впиваясь в его кожу. – Чёрт. Подожди, – тихо говорит Чонгук голосом на пару тонов выше обычного. – Почему? – Джин впивается губами в кожу его шеи, нащупывая там точку пульса. Рука Чонгука дёргается на его талии. – Я правда не хочу, чтобы ты о чём-то жалел. – Я знаю, что делаю. Просто я расстроен и немного потерян. – Звучит ужасно. Я не хочу пользоваться твоей слабостью и уязвимым состоянием. Джин нежно покусывает шею Чонгука, наслаждаясь его тяжелеющим дыханием и учащающимся пульсом. – Пожалуйста, я просто очень хочу... – неопределённо бормочет в тёплую влажную кожу, осторожно и целенаправленно оттягивая волосы Чонгука. – Пожалуйста, позволь мне. Только сегодня. – В этом-то и проблема, – обречённо шепчет Чонгук.