Growing Better

Он никогда не планировал кричать. Это был не его стиль; ему нравилось очаровывать, а не запугивать; оставаться свободным, развязным и небрежным. Непринужденным. Не то чтобы это было легко. Азирафаэль действительно намного лучше принимал вещи такими, какие они были. Азирафаэль, со всей его суетой и придирками, жил и позволял жить другим с радостью. Это была еще одна причина провести время в комфортном присутствии Азирафаэля - причина, которая почти охватывала часы, которые они провели, обсуждая и радуясь всему и ничему; которая растянулась на столетия того, что он не мог признать, было очарованием. Он бы назвал это любопытством к мягкосердечному ангелу. Ангелу, который знал, что ему нравится и шел за этим, если это не было строго запрещено. Ангелу, который наслаждался вкусом мира. Азирафаэль был редкостью. Азирафаэль был совсем не похож на остальных своих знакомых. Однажды ночью, примерно в середине восьмидесятых, Кроули вышел из магазина ангела за полночь, неторопливо и насытившись не столько вином, сколько компанией, сел в "Бентли" и оказался на крючке. Хастур проверял связь по рации Кроули. Во-первых, неохотное отношение к интересу, проявленному Адом к недавнему политическому краху, к которому, как предполагал Кроули, он приложил руку; затем неизбежное ворчание, мелочность, придирчивость, резкий намек на то, сколько еще Кроули должен был сделать, чтобы заслужить такого рода одобрение. Хастур перечислил причины, по которым, по его мнению, Кроули отставал, добавил несколько личных наблюдений о том, какая жестокость понравилась бы настоящему демону, и намекнул, что его работа будет тщательно проверена на следующем общеотраслевом смотре, если Хастур скажет свое слово. Он не оставил места ни для малейшего умиротворяющего словечка. Чем дальше он шел, тем хуже чувствовал себя Кроули. Он прибыл в квартиру в состоянии всепоглощающей тошноты, чтобы обнаружить, что оригинальный папоротник неожиданно потемнел вокруг листьев. Он начал было говорить ему, что он об этом думает и обнаружил, что ему не хватает дыхания; задыхаясь, заикаясь, пораженный тем, что он мог забыть о себе настолько, чтобы устроиться поудобнее. И затем он закричал во всю силу своих легких; выл от разочарования из-за хрупкости этой вещи и папоротник затрясся. Кроули, немного испуганный, обнаружил в себе бездонную ярость. Это истощило его; это опустошило его. Он вспылил и, наконец, успокоился, чувствуя, что был немного абсурден, но в то же время прав. Очевидно, что прав. Прошло много времени с тех пор, как он чувствовал, что доказал свою точку зрения - доказал это молчаливому слушателю, неспособному спорить. Он сказал свое слово. Ощущения были не совсем приятными, но сила этого застала его врасплох. Он рассказал о своей ночи, чувствуя, что горечь в его кишечнике немного иссякла; перестала подниматься к горлу и осела в желудке. Крики сделали с ним что-то другое. Такое случалось не часто. Достаточно часто - когда Азирафаэль был бестолковым, когда сегодняшнее озорство шло особенно плохо, когда Ад совал свои грязные пальцы в слишком большое количество его личных пирогов, он находил облегчение в том, чтобы выплеснуть все это во всю глотку, сообщая несчастному ростку, как сильно тот его подвел. Возможно, это было немного ужасно, но никто его не видел; никому не нужно было, чтобы он оправдывал это. Никто не мог спросить его, почему его это волнует. В квартире, один в темноте, он мог кричать, как ему заблагорассудится. Однажды ему пришло в голову задуматься, соизволил ли Азирафаэль когда-нибудь повысить голос - возможно, из-за неожиданно заплесневелой книги или чашки с плохо разогретым какао. Конечно, казалось, что у него было достаточно гнева на Кроули: шокированная праведность или настоящее разочарование, особенно когда он был действительно напуган тем, о чем просил Кроули. Но он не мог представить Азирафаэля в ярости. Озабоченный, оскорбленный, властный, но никогда не выходящий за рамки приличий. Если бы он мог видеть Кроули таким расстроенным, был бы он опечален? Или просто смирился, не ожидая от него ничего лучшего? Азирафаэль был таким вспыльчивым и все же таким непоколебимым в конце. Кроули никогда не понимал его; никогда не ожидал его увидеть; всегда хотел проводить с ним больше времени. Никогда не было достаточно.