Growing Better

А затем, за десять лет до Армагеддона, Соглашение в одночасье превратилось в настоящий заговор. Они воспитывали Антихриста. Они были сообщниками, они наконец объединились, они были по уши в этом вместе. Наконец-то Азирафаэль всегда был рядом, на практическом расстоянии вытянутой руки. Он почти привык к нему - достаточно, чтобы начать точно угадывать, что заставило бы его громко смеяться, что привело бы его в смятение, что вызвало бы нежную улыбку на его лице, когда он слушал. Почти достаточно, чтобы думать, что он получил его именно там, где хотел. (Где он хотел его видеть? Конечно, он не должен был этого говорить. Теперь они, конечно, поняли друг друга). Азирафаэль ухаживал за садом; Кроули не приходилось ухаживать за растеними и он никогда не чувствовал необходимости отчитывать их. Кроули растил мальчика и делал это осторожно; без криков, без ругани и без необходимости в совершенстве. Он не воспитывал идеального ребенка. Ему нужен был человеческий мальчик, угрюмый, честный, скучающий, полный надежд, обычный. Он хотел видеть мальчика таким, каким он был. Он хотел забыть, что от них когда-либо могло потребоваться что-либо еще. Он гулял с Азирафаэлем прохладным вечером по Беркли-сквер и наслаждался этим так сильно, что почти ожидал, что это сойдет ему с рук; так что, конечно, все развалилось. Кроули ничего не требовал от мира, кроме того, чтобы позволить ему жить в нем. Он никогда не ожидал большего: это Азирафаэль стоял безоружный под раскаленным небом, его крыло было распростерто над врагом, и ожидал, что мир уступит необходимости доброты. И мир покорился ему. Кроули скорее полагался на это. Он думал, что сможет сдерживать остальных; мог бы на неопределенный срок сбить их со следа, если бы Азирафаэль мог продолжать воздействовать своей волей на мир, освобождая в нем место для них - делая его местом, в котором стоит жить. Он хотел жить в этом. Он потерял Рай, и приземлился в Аду, и выполз из него на новую Землю, обожженный до костей, а затем он нашел там радость. Он никогда не называл это. Он никогда не говорил этих слов ангелу или чему-либо, что было ему дорого; он даже не прошептал их самому себе. Как будто он тайком унес свое сердце с Небес и должен был хранить его в тайне, чтобы они никогда не смогли его найти. Как будто они не могли догадаться, если он никогда не говорил "Я люблю...". Стоя в горящем книжном магазине, выкрикивая все, что было в его сердце, Кроули обнаружил, что его гнев, наконец, поглощен чем-то неумолимым, большим, чем он сам. Ничего не сказав, он ничего не спас. Конец всегда приближался. Он проклял их всех, в любом случае, весь мир, и Вверху, и Внизу. Но остатки его ярости выплеснулись наружу, не будучи услышанными и оставили его опустошенным, пропитанным желчью и печалью. Кроули, спотыкаясь, вышел из книжного магазина, не испытывая ни гнева, ни страха. Не было ангела, чтобы спасти что-то пригодное для жизни; его любви некуда идти. Кроули пошел, нашел себе маленький паб и начал пить. В Саду люди не плакали, когда их изгнали, но ангел плакал. Он стоял, глядя на пустыню еще долго после того, как Адам и Ева исчезли в сгущающейся темноте, и, возможно, он думал, что никто не заметит его слез, в то время как дождь продолжал падать; но у него было очень выразительное лицо. Азирафаэлю больше нечего было охранять; он ничего не мог сделать, чтобы защитить их. Но он все еще неподвижно стоял перед пустыми Восточными Вратами, Княжеством перед покинутым постом, пережидая бурю. Кроули ждал вместе с ним, зная, что ничего нельзя было сделать. Кроули сидел за жалким маленьким столиком, обхватив голову руками, размышлял о непоправимом и плакал. За исключением, конечно, того, что было возвращено невозвратимое. Азирафаэль вернулся, более или менее; неосязаемо для начала. Тогда казалось, что шансов на полное возвращение корпорации было мало, не говоря уже о каком-либо будущем для них; позже Кроули думал, что меньше надежды и больше облегчения от безрассудства заставили его отправиться в Тэдфилд. То, что безнадежное дело осталось для борьбы, было намного лучше, чем то, что вообще ничего не оставалось делать. Он не ожидал, что в мире еще останется место для милосердия Азирафаэля, не конец всему. Он не предполагал, что они смогут удержать пост вместе; он только думал, что они должны закончиться так же, как начались, вдвоем, дав человечеству шанс, на который оно имело право. Он не хотел, чтобы Азирафаэль стоял в шторме один. Он не ожидал победы. Конечно, отсрочка, а не победа; они были в мире проблем, но у них было больше времени. Они выиграли время. Сидя в автобусе на обратном пути в Лондон, Кроули обдумывал все, что он мог бы сделать за то время, которое у него было. Он пригласил Азирафаэля вернуться к нему домой, после. Он хотел, чтобы он отдохнул. Азирафаэль сказал "да": "да" ночи, "да" их собственной стороне. "Да" - и когда они садились в автобус, он потянулся к руке Кроули. Кроули вцепился в нее и сосредоточился на дыхании: значит, снова друзья. И, в конце концов, сбежали вместе. Они не могли убежать далеко. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз прикасался к ангелу? Сколько времени у них было, пока их не поймали?