Growing Better

Внизу, у побережья, горизонт стал широким и открытым; дороги опустели много миль назад и теперь единственным звуком был гул колес на дороге. Закатные лучи лежали на траве, как благодать. - О, смотри, - заметил Азирафаэль, глядя на восток, - там первая звезда. - Мы сможем лучше их разглядеть отсюда, - сказал Кроули, - я думаю, они будут выглядеть так, как раньше, до того, как появился Лондон. - Давай посидим в саду и посмотрим, как они появляются. - Да, - кивнул Кроули, и что-то в его голосе заставило Азирафаэля протянуть руку и задержаться, коснувшись его щеки. Кроули украдкой бросал на него короткие взгляды: Азирафаэль был необыкновенным, освещен последним светом и улыбался. Он сиял, как на стене при рождении мира. - Я так люблю тебя, Энтони Кроули, - тихо сказал Азирафаэль, а затем: “О”, потому что они поднялись на холм и внизу показался коттедж, - смотри, мы дома. Ничто темное или враждебное никогда не приходит на их землю. Также не проявились невыносимо дружелюбные силы света. В основном их только двое; они достаточно часто выезжают в город, чтобы побыть в компании смертных, но дома им нравится тишина. Кроули, возвращающийся через сад, залитый звездным светом, с яблоком в руке, тоже спокоен. Он может чувствовать Азирафаэля внутри коттеджа - может видеть его там, если закроет глаза, сияющий остаточный образ вторым зрением; может следовать за теплом своего дома, ориентироваться по нему отовсюду - далекий пылающий ореол вокруг радостного золотого сердца, как тщательно удерживаемое солнце. Он знает, что Азирафаэль тоже чувствует его приближение. Но он дает Кроули время. Когда Кроули наконец устраивается в саду за домом со своим яблоком и откусывает от него, ангел открывает кухонную дверь, заливая двор светом лампы - стоит на пороге и машет ему. Он машет в ответ. Азирафаэль выходит, закрывая дверь, чтобы ночь снова окружила их, лунный свет опять затопил пространство между ними. На нем домашние тапочки. Он крадется по траве (как лев, думает Кроули, с выпущенными когтями) и говорит: - Привет, дорогой, - опускаясь на землю, чтобы сесть и прислонить свою мягкую и тяжелую голову к костлявому плечу Кроули. (“Это не неудобно, - сказал он, - это ты”. Иногда Кроули все еще не может поверить, какой он наглый лжец). У Кроули всегда были вопросы и Азирафаэль потворствовал им больше всех. Это делает его храбрее с каждым годом. Он спрашивает: - Как ты узнал, что я могу любить тебя? - Это были книги. - Книги, - эхом повторяет Кроули, сбитый с толку. - Ты сохранил их для меня. После того, как я тебе отказал. Я отказал тебе в том единственном, в чем ты нуждался, а мы всегда помогали друг другу, око за око. Услуга за услугу... я думал, именно так мы и работаем. Но я сказал тебе "нет", но ты все равно пришел за мной; и у тебя не было причин спасать мои книги, но ты все равно это сделал... - Конечно, я это сделал, - он благодарен, что прохладный лунный свет не показывает его румянец. - ...и тогда я понял. Никому другому не было бы дела до того, что значили для меня эти книги - никому бы даже в голову не пришло делать то, что сделал ты. Но ты знал, что я любил их. И ты спас их, чтобы я знал, что ты можешь любить меня. - Ха. Ну. Да. Ты прав. - Конечно, я такой. Как ты узнал, что я могу любить тебя? - Когда ты обосновался в Лондоне и позволил мне тоже здесь жить, и тебе это понравилось? Когда ты сказал Габриэлю, каким замечательным я был? Когда ты сказал, что привыкнешь к моему имени, после столетий безрезультатности? Я не знаю, Ангел, я продолжал надеяться. - О, Кроули. - Нет, подожди. Я знал, что ты можешь любить меня, когда ты принес мне свой термос. Ты доверял мне больше, чем им. Ты был напуган, но ты доверял мне. - Я сделал. И я был прав, не так ли? Кроули встает, протягивает руку, чтобы помочь ему подняться. Луна поднимается все выше над холмистыми долинами; ветер колышет деревья в саду, как живое существо, как блуждающее присутствие чего-то святого. - Да, - признает он, - ты был. Вернись со мной в дом. Я хочу поставить какую-нибудь музыку. - Сделай так, чтобы было под что танцевать, - говорит Азирафаэль и следует за ним.