Младший

      Бессонная ночь не добавила ему очарования, что и поспешило продемонстрировать с утра зеркало в гардеробной.       Привычным движением Джин затянул резинкой на затылке бандану, собирая её концы в импровизированный «хвост». Поддёрнул рукава тонкого свитера и через минуту спустил их назад, скрывая некрасивые худые руки. Вся его косметика теперь — это крем от шелушащегося, неровными пятнами сходящего загара… Из украшений — ставший любимым брендовый рюкзак, хранящий все его «ценности»: тетради, методички, шпаргалки.              Су Ун, всё ещё не сложивший с себя обязанности «шефствования» над новичком и привычно ждущий его рядом со стоянкой студенческого автобуса, молча кивнул хмурому Джину, когда попытался забрать у него тяжёлый рюкзак.       — Что ты там таскаешь?       — Надо! — пробурчал Джин и не отдал альфе рюкзак. Они подошли к кампусу, вход в который был свободен как для студентов, преподавателей, абитуриентов, так и для любых желающих побродить по территории университета.       Вот только сегодня…       Рядом с широкими воротами стоял «часовой».       Они с Су Уном, отбирающие друг у друга рюкзак, поздно заметили Чонгука, который в такой привычной для Джина позе, прислонившись плечом к верейному столбу, как тогда у школы, стоял у входа на территорию студгородка.       Джина накрыло deja-vu. Он непроизвольно отдал рюкзак Уну и сглотнул, когда поймал на себе взгляд Чонгука.       Тот разглядывал сначала его лицо: жадно всматриваясь и изучая. Несколько раз пробежал взглядом по нелепой худой фигуре и потом…       Хмыкнул и начал смеяться. Сначала беззвучно. Так, что только трясутся плечи, а потом всё громче и заливистей… Под конец просто откинул назад голову и хохотала уже без остановки.       На них оборачивались. Смех Чонгука сначала поддержали робкими смешками, а потом тоже начинали смеяться: по цепочке передавая улыбки.       Многие и не понимали даже над чем смеются, но Джину показалось, что над ним ржут все, кто успел этим утром уже прийти на занятия.       Он беспомощно оглядывался вокруг. Су Ун, ничего не понимающий, переводил взгляд с закатывающегося в смехе альфы на растерянного Джина и выпустил рюкзак омеги, когда тот, опомнившись, вырвал его у него из рук.       Джин развернулся и побежал вдоль огороженной территории кампуса в сторону метро. И в голове, подгоняемая волной смеха студентов, билась только одна мысль: «Быстрее…»       В вагоне метро никто даже не подошёл к закрывшему лицо, стащенной с головы банданой, коротко стриженному худенькому омеге с почти незаметным шрамом на затылке и, трясущейся от беззвучной истерики, спиной…

***

      — На острова… Папа, отвезите меня на острова! — квартиру затопило яркой спелостью винограда, будто от льющегося сока из миллиона ложбинок сотен тарапанов , когда зарёванный Джин буквально упал на руки открывшему ему дверь и не успевшему по-счастью уйти по делам родителю.       — Солнышко… Да как же так… — папа волок его буквально на себе в сторону ванной комнаты, где они вместе, не раздеваясь, залезли под душ и стояли под горячими струями, смывая истерику и… Долгожданную течку Джина, — первую за последние три года.       Приехавший по «тревожному» звонку мужа отец, бросивший все дела, а следом за ним и вызванный врач неотложной помощи, уговорили сопротивляющегося Джина поехать в клинику.       — Мы не справимся сами, солнышко. Надо в больницу. Там доктор Лим… А через недельку сразу уедем на Уллындо! Я закажу билеты на паром, как ты любишь… — папа уговаривал его, как маленького, когда они спускались к машине отца.       Джин после вколотых ему препаратов чувствовал себя уже лучше. И, усевшись на заднее сидение автомобиля вместе с папой, пробормотал, морща нос:       — Не переживай так, отец… Ты слишком сильно пахнешь…       Откидывая голову на удобное сидение и закрывая глаза, он не мог видеть, как крепче сжал руль отец, и как утирал ребром ладони слёзы папа.       Они же, в свою очередь, не видели того, как под опущенными веками их сына танцевал стриптиз голый хохочущий альфа. Джин уже и забыл, как это, — когда в течку хочется альфу. А уж такого, каким стал альфёныш…       «Хотеть не вредно…»       Через пару дней Джину стало намного лучше, и он решился поговорить с родителями о том, что рассказал на вчерашнем вечернем обходе доктору Лиму, когда тот деликатно начал расспрашивать, что же могло спровоцировать такую реакцию организма омеги.       Он рассказал и ту давнюю школьную историю, где он был так виноват перед Чонгуком, и эпизод двухдневной давности. Сказать, что те были шокированы, что у Джина давно есть истинный альфа — это не сказать «ничего». Если молодое поколение могло фыркать по этому поводу или не верить в такую редко теперь встречающуюся связь, то родители относились к этому трепетно и серьёзно, свято веря и идеализируя такие отношения. Виновато улыбаясь родителям, когда те, переводя, как им кажется «больную» для их мальчика тему, начали обсуждать отъезд на остров, он опустил голову и прошептал:       — Простите меня. Я не хочу на Уллындо…       Папа удивлённо на него уставился:       — Но…       — Я не знаю, что на меня нашло. Хотелось почувствовать себя в безопасности, наверное. А в безопасности я везде, если с вами…       Записав себе номер старосты группы из телефона Джина и по звонку договорившись с Уном встретиться утром перед входом на территорию кампуса, уверенный в себе, красивый и стильный папа Джина рассматривал студентов, спешащих на занятия, стоя рядом со своей новенькой дорогой машиной на университетской парковке.       — Здравствуйте, мистер Ким. — староста нашёл его как раз по машине и её номеру, который накануне прислал ему омега. — Мы договаривались о встрече… Я Су Ун, одногруппник Джина.       — Здравствуй, Ун-и. Я его папа, и у меня к тебе необычная просьба, которую я не стал озвучивать по телефону. Ты ведь знаешь того альфу, который насмехался над Джином? Сын сказал, что ты с ним был в то утро…       — Его все знают… — Су Ун отвёл взгляд, — он не смог защитить Джина перед Чонгуком и сейчас перед его папой чувствовал себя неловко. Но… Он был всего лишь первокурсником! А Чон — звезда универа, славился не только блестящими знаниями, за что его обожал весь преподавательский состав, но известен ещё и своими любовными похождениями среди омег, и прославился безбашенным, непредсказуемым поведением среди альф…       — Не мог бы ты мне его показать?       Су Ун пожал плечами и кивнул:       — Да, конечно…       Им не пришлось долго искать. Все, включая первокурсников, знали, где собирается самая популярная в университете компания, состоящая из университетских спортсменов-альф и их очень часто меняющихся омег.       Сегодня уже несколько человек сидели на дальней лужайке, где альфы сами же и соорудили себе «место отдыха», расставив вокруг небольшой чаши цветка-фонтана полукругом живописные кованые скамейки.       — Чон — это парень в чёрной футболке. Тот, что сидит с края… — Су Ун кивнул на альфу. А Чонгук, словно почуяв на себе их взгляды, поднял голову и пробежался взглядом по территории, как хищник, почуявший опасность.       — Спасибо. Дальше я сам…        Высокий омега в модных джинсах и простой белой майке, выгодно подчеркивающей его островной загар, и направляющийся к компании, к которой особо никто не приближается, без острой необходимости или по глупости, сам мог сойти за студента, если бы его не выдавали слишком дорогие украшения на руках и шее и слишком независимый вид.       Сандалии на высокой подошве делали его ещё выше при и так немаленьком росте. Он остановился прямо напротив Чонгука, и тот, устав от навязчивости омег, устало поднял на него глаза, оторвавшись от переписки в телефоне.       — Чё тебе над… — он не закончил вопрос, когда сообразил, что незнакомец старше, и уж точно не один из его поклонников.       А папа Джина разглядывал красивого мальчишку, уставшего, бледного, с потухшими глазами. Непонимающего… Чуть нагловатого, немного самоуверенного, знающего себе цену — такого, каким и должен быть молодой альфа. Такого, каким и должен быть альфа его единственного сына.       Он так много ему хотел сказать, ударить даже… Но понял вдруг, что того уже и так жизнь била… И если это не видно его ровесникам, то ему, тоже прошедшему через боль, понятна сейчас тоска, скрытая в глубине глаз парня, которую тот, скрывая за бравадой перед другими, и сам пока до конца не осозновал…       И омега развернулся, чтобы уйти, закончив так и не начатый разговор. Но неожиданно в его руку вцепился невысокий парнишка:       — Мистер Ким! Джин… Где Джин?       — Чимин-и, солнышко! Каким же ты стал взрослым, — старший омега дотронулся до лица младшего, узнавая и радуясь неожиданной встрече. — Проводишь меня до машины? — разговаривать с Чимином, раскрывшим его инкогнито, рядом с посторонними он не хотел.       Как только они скрылись из вида, Чонгук разбил в кровь костяшки на руках, несколько раз молча ударяя по гранитной чаше фонтана. Поднялся и под недоуменные взгляды собравшихся на лужайке, быстро ушёл с территории кампуса.       — Джин приболел. Ничего страшного: наши омежьи дела! — папа Джина успокаивающе прошептал Чимину на ухо. — Придёт дня через три в университет. А пока запиши его номер телефона…       — Мистер Ким, — Чимин убрал телефон с «забитым» в него новым номером Джина. — Чонгук, он… Он очень хороший…       — Я увидел всё, что хотел увидеть, Чимин-и. Просто пусть знает, этот «хороший Чонгук», что обижать Джина ему никто не позволит.       — Да он… — начал было Чимин, но мистер Ким быстро наклонился к нему, чтобы щекой коснуться его щеки.       — Увидимся, солнышко! Приходи к нам почаще! — и спешно забрался на водительское место в машине.

***

             Ни отец, ни папа, ни приходящий второй вечер к ним после того, как Джина отпустили домой Чимин, не могли остановить льющуюся через край, его энергию.       А Джину казалось, что он и не жил всё это время, а спал-дремал и вот сейчас — проснулся!       У него больше не было тайн и это приносил такое облегчение…       Он всё рассказал родителям про Чонгука и всё, что с ним было связано. У него снова был лучший друг! Которому он тоже всё-всё рассказал. И у него по-прежнему нет альфы. И ни разу не было секса — это он тоже поведал Чимину.       Ему хотелось, наконец, жить: быть здоровым, радовать всех вокруг и себя тоже — у него всё для этого теперь было!