Остаться в августе

       Сентябрь. Вивьен жалкие семь, и на ней белая выглаженная рубашка, сарафан, тугие косички (как только Льюис научился такие заплетать?), любимая вязаная кофта, слишком большой портфель для такой маленькой девочки. Наивная и глупая, она ждала своего первого школьного дня с такой затаённой тревогой, с таким волнением, что забыла про лишний час сна и апельсиновый сок на столе. Льюис, такой (как Вивьен иногда казалось) взрослый, высокий и до ужаса серьёзный второклассник, знающий каждого учителя в лицо, сжимал в своих пальцах сестринскую холодную руку, и они так друг от друга отличались. Чистая Вивьен, созданная словно для потока солнечного тепла и взмахов крыльев бабочек, и Льюис в пыльных штанах с новой ссадиной на шее. Послушание и грубость, смиренность и извечный порыв на свободу. Девственная сердцем малышка и мальчик с переломами (двадцать три на сердце, ни одного в костях). Она потерянно смотрит то на брата, то на ворота своей будущей школы и, сама того не замечая, вонзается в костяшки Льюиса ногтями. Он терпит с самого выхода из дома, но всё в этом мире рано или поздно истрачивается, завершается. — Если ты ещё раз сожмёшь мою руку настолько сильно, я тебя больше никогда так не возьму, — Льюис говорит чётко и глухо, больше шёпотом, нежели в умеренную силу. Этому его лес научил: снижать тон и чаще прислушиваться. — Прости, — робко и незначительно. — В школе со мной не разговаривай, но если кто обидит — подойди и сразу назови имя. Я им глаза до пяток натяну. Вивьен, конечно, в передряги встревать не очень хочется, но она отчего-то думает, что точно её крошечное сердце здесь растопчут, изобьют, как пиньяту, надеясь, что оттуда повалятся конфеты. Она расслабляет пальцы и почти вываливается из хватки Льюиса, а он держит её надёжно, словно замечание сделал только для того, чтобы не молчать. Они останавливаются на самом крыльце, и мальчишеские ладони аккуратно разглаживают рукава чужой кофты. Льюис смотрит излишне заботливо, и, как следствие, Вивьен не осмеливается взглянуть на него в ответ. Ей неловко принимать заботу к себе: за этим обычно требуется взаимная плата, а из подарков у неё только молочное печенье на дне портфеля, уже, наверно, превращённое в кашицу, да несколько поцелуев в щёку. Ни то, ни другое Вивьен не раздаёт направо и налево, боится зря потратиться, оттого и отвергает любую нежность в свою сторону: вдруг это не то самое, за что обычно отрывают от себя кусок и вкладывают в чужие руки? Вивьен такая нерешительная: ступает в кабинет тихо, не обращая на себя постороннего внимания, садится за самую последнюю парту у окна и достаёт нежно-оранжевые принадлежности. Пенал, тетради, маленький плюшевый лисёнок — от Льюиса наудачу. И всё крутится и вертится, идёт своим чередом. Её не замечают ни на первом уроке, ни на втором, ни даже на третьем, а девочка так сильно устаёт разглядывать чужие затылки, придумывать оттенки волосам и названия созвездиям из родинок, что обращается к осени за окном. Пока ещё не до конца господствующая, только налаживающая порядок в природе, она трогает листву лишь в некоторых местах: выше к макушкам деревьев. Но цветов совсем не видать на клумбах, и от этого становится грустно. Вивьен очень боится зимы, потому что это равносильно простудам, холодам, замёрзшим пальцам. Вот было бы здорово, думает она, складывая из чистого листа журавлика, пока учительница что-то говорит своим мягким голосом, если бы снеговиков можно было лепить летом, и чтобы снежинки на язык — весной, и новый год прямо сейчас, и рождество тоже, чтобы совсем без зимы и вьюг. Осени и вправду достаточно, незачем так сильно издеваться над городом. — Вивьен Кроуфорд, — своё имя она слышит не сразу, а только на третий или четвёртый раз, и от испуга сжимает журавлика в пальцах. Измятый, искалеченный и, видимо, убитый, он валится на пол, — Вивьен очень сильно хочется оплакать его гибель, а нельзя — где угодно, но не глазах у всех, — как ты думаешь, что это за фигура? На неё оборачивается весь класс. Бесконечный поток радужек глаз всех переливов и цветов, их приподнятые брови, выжидающие взгляды, такие аккуратные и в то же время колючие, до ужаса злые. Каждый лучше другого, и все внутренности у Вивьен сжимаются в одну точку. Она дрожит телом, только другие этого не замечают. Вот оно — начало. Потихоньку они ранят её своими ухмылками, мол, как можно не знать, что это квадрат? А Кроуфорд всё знает, честно, только слова остаются в глотке комом и никак не выйдут наружу. Звучать не могут, а вот душить — очень даже. Вивьен смотрит то на лисёнка, то на свои руки, до ногтей спрятанные в рукавах вязаной кофты, то на деревья за окном, то на учительницу. Румянец и безудержная ненависть к такому мерзкому непониманию. Вивьен втягивает кислород поглубже, настолько, что аж лёгким больно, и очень рвано выдыхает: — Это квадрат, мисс… — Мисс Стивени. Всё верно, детка. Мы ещё успеем познакомиться. Запах гнили и пряный аромат булочек, кажется, с маком. Вивьен сидит на скамейке, положив уже успевший надоесть портфель рядом, и пьёт клубничный сок из трубочки. Ножки болтаются вперёд-назад, а лаковая туфелька соскальзывает. Девочка прошла столько пыльных дорог, столько раз чуть не оказалась затоптанной своими одноклассниками, но на обуви — ни царапинки, и Кроуфорд приписывает этому событию вторую степень важности. Первая, конечно же, заключается в сентябре (ему ещё немного осталось, и Вивьен пытается любить его всей той любовью, которой научилась за эти недолгие семь лет жизнь). У птиц голос осевший и тихий, скорее идущий к завершению, чем к антракту. Без них будет ужасно скучно и одиноко. Она прислушивается к отголоскам прошедшего лета, редким голосам с соседней дороги, шуршанию за спиной. Старается игнорировать свои мысли, но как-то безуспешно. Они стучат, стучат и выстукивают: «Какие же первоклассники ненавистные». Вивьен чувствует себя чужой. Ей не с кем заговорить о настоящем, о стоящем и важном, потому что единственный, кто сказал ей хоть слово, был глупый мальчишка с туго завязанным галстуком, да и то — не беседа это, а насмехательство над маленьким существом. Он сказал, что носить игрушки в семь лет в школу — сущая глупость, что нежно-оранжевый ей совсем не идёт и что это вообще за глупая шерстяная кофта? Вивьен хотелось возразить, что кофта совсем не дурацкая: в её рукавах можно прятать звёзды, а они тысячами солнц будут жечь кожу, но это совсем не страшно! Да только она промолчала, потому что порою достаточно лишь взгляда, чтобы понять: тебя не услышат. Выслушают, но не услышат. И если слова, рождённые где-то в межрёберной решётке, окажутся так обесценены, то лучше и дальше накапливать их, накапливать, пока они не переполнят тело, не вылетят сумбурным потоком. Тогда будет совсем без разницы, в чьи уши что попало. Девичьи губы затягивают последний глоток сока, и громкий звук из трубочки разносится по периметру парка. Вивьен слишком резко дёргает ногой, и вторая туфелька так же падает на землю: на этот раз обувь уж точно запачкается. — Ну разве можно так безответственно обходиться с вещами, девочка моя? Кроуфорд как-то неловко загнанным в угол зверьком поднимает глаза, а там Льюис. Вспотевший, уставший, с пожелтевшим листком в руках и отсутствующим взглядом (и как с такими глазами он всё равно может оставаться тёплым и нежным?). Он опускается на одно колено перед сестрой и надевает упавшую обувь обратно на ногу. Мягкие пальцы касаются тонкой щиколотки: Вивьен вся краснеет лицом, не дышит, кажется, и картонная коробочка из-под сока сжимается. Несколько капель падают на юбку сарафана. Девочка мысленно благодарит небеса за то, что ткань — тёмная, и этой оплошности никто не заметит. Вивьен хватает рюкзак к себе на колени, позволяя Льюису сесть рядом, и опускает ноги на асфальт, врастает в него корнями. Воздух начинает пахнуть миндалём. — Как первый день в школе? — Льюис смотрит с любопытством на этот профиль, обрамлённый тусклым лучом света. Оный исчезает быстро за плывущим облаком, и мальчику думаемо, что пасмурная погода сестре совсем не к лицу. — Я не хочу больше туда ходить, Льюис. Никогда-никогда, — Вивьен обиженно надувает губы, сильнее прижимая к себе портфель с тетрадками, и опускает голову вниз. Ей жалко, что волосы не распущены, а собраны в косу — они не могут сейчас скрыть всё то, что девочка так отчаянно хочет спрятать от брата. У него же есть секреты, так почему она не имеет право на них? А Льюис только глухо смеётся, поглаживая Вивьен по голове: — Глупости какие-то говоришь, все дети ходят в школу. Это наша обязанность. Ну, рассказывай, кто тебя обидел? — Никто меня не обижал, ясно? Я ничего тебе не расскажу! — девочка подрывается с места, и смятый журавлик, испорченный на уроке, но всё равно заботливо положенный в карман, падает в мелкую лужу. Что за напасть? Во всём парке эта лужа — единственная, а умирающей бумажной птице нужно было упасть ни рядом, а прямо в. Нижняя губа Вивьен дрожит. Она вот-вот расплачется от злости, и сколько же это несчастное существо прилагает усилий, чтобы выстоять, пережить и смириться. Льюис тянет сестру за запястье к себе. Он смотрит на неё снизу вверх, и с такого ракурса обиженное выражение лица выглядит в сотни раз милее. — Отпусти! И не смотри на меня вот так вот. Я тебе ничего не скажу. Почему ты можешь от меня скрывать что-то, а я — нет? — Так-так, юная леди. И что же я от тебя скрываю? Вивьен уже готова сказать и про лес, куда он сбегает втайне от отца (хотя какая там тайна? Папа всё знает, просто молчит), и про глупые письма без адресов и адресатов, про царапины на его локтях и коленях. Эти странные вещи беспричинно случаются с Льюисом, а он никогда не рассказывает, откуда и почему. Она лишь однажды, потянув брата за рукав, спросила, когда он вернётся, а получив глухое: «Не докучай», — перестала чем-либо интересоваться. Льюис умел хранить тайны, а Вивьен была готова рассказать всё под предлогом одного вопроса. Но её никогда ни о чём важном не спрашивали, а вот сейчас спросили, и она совсем не знает, как поглубже спрятать все мысли. Хочется, чтобы остальные так же ломали голову, как и она, когда пытается догадаться, придумать или додумать причины. — Ничего. Эти школьники мне совсем не нравятся. Они какие-то на-пы-ще-нны-е. Чо-пор-ные. Петухи, — Кроуфорд говорит по слогам новые слова, услышанные от отца совсем недавно, так старательно пытаясь не совершить ошибку в произношении. — Ты просто их совсем ещё не узнала, девочка моя, а когда узнаешь, то поймёшь, что почти все — очень даже хорошие. Вивьен положительно кивает головой, как бы обещая брату обязательно исполнить его просьбу, но что-то внутри с буйством от этого отворачивается. Она, наверно, так ни с кем и не заговорит, игрушку начнёт прятать в рюкзаке, сменит пенал на чёрный и сделает так много бумажных журавликов, чтобы можно было стаю пустить в чужие спины. Их позвонки обязательно поломаются, и все начнут думать о Вивьен. Ей отчего-то кажется, что «Она сумасшедшая!» лучше, чем вообще ничего. Июнь. Льюису пятнадцать. У него загорелая кожа, длинные волосы, обрамлённое спокойствием лицо, ясный ум, стать, горделивость и крупица былой мягкости. Вивьен перестала рассказывать ему о своей жизни, смотреть больше трёх секунд в глаза; ходит в школу другой дорогой, кушает позже положенного в одиночестве, потому что: «Ты сотни раз обещал меня защищать, а я всё равно возвращалась домой с ранами». Он тратит часы и одну часть своей жизни на потери в Южном Лесу, вторую часть — на поиск обратного пути, совсем не помогает отцу и сестре с яблоневыми садами и клумбами, плачет в апрелях по маме и более за год не роняет ни единой слезы. Льюис не знает, что Вивьен дрожит от страха в тёмной комнате и скучает по нему пятилетнему, ещё любящему, ещё способному на заботу и вежливость. Он же купил ей ночник, так чего теперь волноваться? Вивьен шатко стоит на деревянной лестнице, и тёплые порывы ветра колышут ветки, листья и волнистые волосы. Она тянется рукой к спелому яблоку, опуская его в корзину, потом — за ещё одним, третьим, пятым, восьмым. Энтузиазма на втором дереве чуть поубавилось, и Вивьен, оглядываясь и не замечая Боба поблизости, вором, стараясь как можно тише, отрывает один плод и с жадностью его кусает. Лицо и руки — в соке спелого фрукта. Он стекает по запястью на локоть, пачкает шею, вырез платья, падает в землю, липкий и приторный. Вивьен знает (надеется), что Льюис там, далеко, ловя облака руками в озёрной глади, хочет вплавь по этому соку яблочному прямо в её объятия. Она примет его, если он решится подойти на расстояние вытянутой руки. А пока между ними сотни метров и тоскливая недосказанность. — Ужас! Вивьен, один плод ровняется мне в тридцать пять пенни, а ты его так нагло кушаешь, — Боб появляется так неожиданно, что девочка роняет от испуга яблоко. Оно падает в корзину, а Вивьен облегчённо выдыхает, вновь беря его в свои перепачканные пальцы. — Тогда я отдам тебе эти деньги, как только мы вернёмся домой, — Вивьен пожимает плечами, словно это — самая очевидная истина из всех, которые только можно было сказать. Когда она поняла, что можно платить не только печеньями и поцелуями, жить стало чуточку проще. Кроуфорд за эти годы не растратила ни крупицы себя. — Зачем вообще продавать эти яблоки. Мы можем питаться ими целый год. — Потому что на одних яблоках долго не протянешь. Три дня покушаешь только фрукты, а потом с лица Земли исчезнешь. Оно мне надо, скажи пожалуйста? — отец тянется за корзиной из рук дочери, и она мягко вкладывает её в его измазанные сухой землёй ладони. — Слезай, детка, и иди, отдохни. Продолжим после обеда. Вивьен под защитой отца, крепко вжавшегося в ножки лестницы, спускается на землю. Босые ноги впитывают тепло, и пальцы как-то неловко впутываются в траву. Вот бы лето никогда не заканчивалось, и можно было надевать свои цветастые платья, часами сидеть на веранде, рисовать акварелью и глухо петь песни глициниям. Воздух пахнет мятой, растёртой в руках, смесью самых разных пёстро цветущих растений и хвоей. Девочка срывается на бег почти сразу же. Мелкие камни вонзаются в ступни, стараются не поранить кожи, остаются вмятинами, и Вивьен обязательно рассмотрит каждую перед сном, аккуратно смывая пыль тёплой водой. Подол платья стучит по острым коленям, лицо краснеет, дыхание сбивается. Она любит чувство усталости, ясное небо над головой и долгие часы отдыха, когда можно упасть спиной, положить руки за голову и абсолютно ничего не делать. Вивьен останавливается на опушке леса, будто врезается в прозрачную стену, и вглядывается в сплетение деревьев впереди. Как переступить? Где-то там сейчас бегает Льюис, а дикие цветы целуют его щиколотки, его грязные руки, и он счастлив и беззаботен, оторван от реальности. Девочка не видит ничего необычного, но всё равно наделяет картину сакральным смыслом, пока возраст ещё позволяет и мир не делится на «правильно» и «неправильно». Шорох, рушащий спокойствие на эфемерные осколки. Вивьен рвётся телом вперёд, но ни на метр не приближается к лесу. С ветвей обеспокоенно слетают птицы, и юница отшагивает назад, сильнее в руках сжимая подол старого, выцветшего платья, спотыкается о заросли земляники. Её тело падает мягко, словно боится повредить землю. Нигде больше небо не сможет быть таким лазурно-ясным и чистым, таким сладким и очаровательным. Оно отражается в её глазах, и переливы зелёные мешаются с голубыми. Льюис, посмотрев в них, подумал бы о матери, а Вивьен часами на пролёт пускала бы солёную воду в углу своей комнаты, стараясь выплакать цвет своих глаз. Леса ресниц опускаются вниз. Она видит молочные реки, дальние страны, своё падение с велосипеда, спицу, проткнувшую ногу (оттуда и страх при виде крови, оттуда и вечное отсутствие красного цвета в рисунках); видит Льюиса с подгоревшим печеньем на пороге её комнаты и почти физически ощущает то крепкое объятие, когда в восемь она плакала от разрядов молний сквозь звёзды. Кроуфорд мирно дремлет, позволяя травам вплетаться в запутанные пряди волос, и ветер целует острые плечи (хоть режься о них), целует липкие руки. Она не слышит шороха подле себя, но поглубже втягивает кислород: пахнет чем-то знакомым, болью отзывающимся в сердце. — Ты неисправим, — Вивьен даже глаз не открывает, но уверенно и немного полусонно всем своим естеством обращается к Льюису. Мальчишка хмыкает, словно обижаясь, что его так быстро застали врасплох. Он опускается рядом, мирно складывая голову на девичьем бедре, и, подобно ей, закрывает глаза. — Люди не меняются, лютик. В этом их суть. — Я тебя ненавижу, — фраза могла бы убить, но её так тщательно обволакивают в нежность, что Льюис готов слышать эти слова ежеминутно. — Ты не думал, что твоя помощь в саду очень даже нужна? Мы с отцом не можем делать работу за троих. Из-за тебя у меня только два часа отдыха в обед и немного перед сном. Льюис, ты правда ужасен. — Да-да, а ещё эгоистичен, груб, своенравен и так далее, и тому подобное. Удиви меня чем-то другим. — Я тебя не удивить хочу, — Вивьен приподнимается на ладонях, нависая туловищем над братом, и он глядит не на сестру, не в неё, а сквозь. У него взгляд как-то смягчается, и девочка забывает, что хотела сказать. Сколько они так смотрят друг на друга? Пять секунд? Тридцать? Целую вечность. Она, правда, заканчивается резким птичьим лепетом в неопределённый летний день. Вот вам и бессмертие, и вечность бытия. — А хочу, чтобы ты понял: мы нуждаемся в тебе. Папа тоже. Я — особенно. Вивьен последние слова говорит шёпотом, но Льюис их всё равно слышит, и слышит всё то, что она так боится сказать в своей наивной уверенности, что его жизнь ей не принадлежит, и тянуться она туда не может, и пытаться понять, и что-то исправить, а только смотреть издалека, как он то ломается, то вновь возводит разрухи. Льюис отчего-то думает, что Вивьен — нечто трудновообразимое, ласковое и нежное. У него нет для неё точных эпитетов, потому что она всегда больше, чем что-либо. И теперь он понимает, что могло бы разрушить его до основания, что могло пронзить сильней и глубже выпущенных в спину пуль (привычная траектория) — он не помнит девичьих глаз. Не может воспроизвести в памяти. Льюис закрывает глаза и задерживает дыхание в лёгких — если они сейчас умрут, то Вивьен окажется последним видением, застывшим в его глазах. — Мне тебя не хватает, Льюис. И ночник никогда не сравнится с твоими рассказами вслух, — юница пускает пальцы в локоны его волос. — Пожалуйста, вернись сегодня пораньше и усни со мной. Летние грозы самые беспощадные, ты сам знаешь. Льюис улыбается одними уголками губ, пряча в этом «Хорошо» «Я люблю тебя» «Прости» «Клянусь тебя оберегать» и ещё множество несказанного и давно иссохшего на кончике языка. Ноябрь, и наступление зимы неизбежно. Вивьен пятнадцать, и она впервые опаздывает в школу: панически, носясь из комнаты в комнату, на ходу заматывая отцовский шарф на шею и откусывая лишь часть приготовленного тоста. У Боба почему-то улыбка на лице, и он прерывает беготню дочери одним прикосновением руки к плечу, только для поцелуя в щёку наудачу. Все для неё делают что-то, только бы бед не приключилось, а они всё равно случаются. Так или иначе, рано или поздно. Плюшевая игрушка Льюиса на первый школьный день сестры привела к самым ненавистным людям в классе. Вивьен замирает на пороге, чувствуя ожог на своём лице от чужих пересохших губ, и думает, что же сегодня с ней случится? Она машет рукой, поправляя портфель, и бежит. Быстро, стремглав, пропускает уличных котов (а потом будет весь день себя за это винить), остановки и нагие деревья, даже светофоры — настолько юница боится не успеть до звонка, ворваться в класс раскрасневшейся, напуганной и до смеха неловкой. Морозный ветер ранит скулы, ранит бледные губы и руки без перчаток, срывает шарф. Шея мёрзнет, а Вивьен так сильно боится заболеть простудой. Это равносильно сиропам с ложки, мужскому топоту, звучащему презрением, справке от местного врача в кабинете преподавателя, и, конечно же, нескольким пропущенным дням без возможности пройтись от дома до крыльца школы с Льюисом. Она вслух никогда не признается, но эти прогулки остаются самыми любимыми, потому что свежий воздух, глупые истории и Льюис. Льюис ушёл вовремя, но всё равно опоздал: он не мог оторвать себя от входа, всё исследуя глазами виднеющуюся дорогу, готовую к заморозкам. Отыскивая девичий силуэт, он перекатывается с ноги на ногу, вдыхает даже не кислород, а иголки, и целых пять на каждый сантиметр лёгких. Он любит зиму больше, чем это делает Вивьен, но отчаянно уговаривает её наступить на пару дней позже: тогда у сестры будет больше осени, а она её так искренне, так искусно любит. Мисс Кроуфорд, не зная, который час, но чувствуя, что смысла заходить в класс уже нет, забегает во двор. Шнурки её старых кед (как же не подобает погоде!) развязываются из непрочных бантиков, путаются где-то под подошвой. Вивьен не добегает даже до ступенек и падает плашмя на землю. Штаны рвутся, колени ранятся. Жестоко, почти в мясо. Девочка шипит и с таким мужеством старается не плакать, что Льюис, замерший и смотрящий на эту картину, думает: как она поступит дальше? Правда собирается подняться и в таком состоянии дойти до класса, сесть за парту, писать конспекты и вновь ни с кем не разговаривать? Он знал её слишком хорошо, слишком хорошо чувствовал — самым сердцем, каждым его глухим ударом. Вивьен поднимается с поцелованной холодом земли, понурив плечи и опустив взгляд, совершает движение к первой ступеньке, второй, а потом будто взлетает, парит в воздухе, и ногам совсем-совсем не нужно двигаться. Она пугается, что падает очередной раз, и готовится проклинать отца за все его «наудачу», но вовремя прикусывает губу (иначе пришлось бы весь день сожалеть о двух вещах: котах и неоправданной ненависти). — Ты правда глупая, если собралась сейчас идти на урок, — Льюис держит девичье тело в своих руках, и вид его такой взбешённый и недовольный, что Вивьен мысленно даёт себе одну оплеуху (за неуклюжесть), а брату вторую — за то, что эту неуклюжесть лицезрел. Он идёт куда-то в направлении парка, по-старчески ворча, и девочка вся сжимается в одну точку. Ей очень, очень жаль.  Не за рану и новый шрам, а за Льюиса, его опоздание, его злость, свою неопрятность. Он мажет раны йодом, дует на них, низко склоняясь, клеит пластыри и не роняет более не единого слова. Любая её рана отзывается в нём с болью, умноженной надвое, поэтому сейчас у юноши отнимаются ноги, ломаются кости, а в такой пытке слова застревают комом в горле, не способны разбросаться по воздуху. Алгебру они прогуляли. Впрочем, как и французский язык, литературу, даже математику. — Я думал, ты заплачешь, — Льюис посильнее закутывает девичью шею в шерсть шарфа и застёгивает своё пальто на все пуговицы. У него на пальцах — остатки тепла её кожи, и брат не знает, как смыть их с себя (а стоит ли?). — Помнишь, как я проткнула ногу велосипедной спицей и даже не пискнула? От удара асфальта я тем более не зареву. Ей было шесть. Серый металл просвечивался сквозь детскую ножку. С тех пор Вивьен отчаянно избегает велосипедов. Золото трав, серость неба, тихие от машинных гудков улицы и умиротворение. Она бы просидела так всю свою жизнь, изредка чувствуя на себе взгляд Льюиса. Он бы на это, конечно, не согласился. Потому что глядеть на Вивьен так безосновательно долго и позволять теплу разливаться чуть ниже сердца — неправильно, изуродовано и запретно. Выдержка у него чудесная, когда дело касается всего, кроме сестры, поэтому он испепеляет взглядом девичью родинку за ухом, обмороженные нос и губы. Если бы его спросили, на что похожа Вивьен, то он бы ответил, что на огромный лесной массив, полный тайн, теплоты и цветения, со старым полуразрушенным (но самым уютным) особняком, затерянным где-то в глубине, не в эпицентре, но рядом. В этом доме никогда не меняется количество комнат и этажей, его история почти бесконечна, — Льюису всё равно недостаточно механически запомнить их расположение, зафиксировать каждый предмет, вычислить формулу её действий. Ведь куда выгодней — побывать в каждой, не изменив расположения ни единой детали, но разбросав свой запах и отзвук шагов по деревянным доскам. Льюис достаёт сигарету из кармана пальто, в котором кроме этой гадости и зажигалки ничего остального нет, пока в карманах Вивьен — бесчисленное множество билетиков, пенни и крошек от печений. — Не кури, пожалуйста, — юница смотрит не осуждающе, но с мольбой, и Льюис негодующе выгибает брови. — Весь город провоняется. Сигарета падает в мусорный бак, а за нею — вся пачка.