Остаться в августе

       «Я хочу, чтобы ты вторглась». У Льюиса ни длинные, ни короткие волосы и очень широкая улыбка, как у самых добрых людей на планете. Он умеет заплетать косы и ходить по каменистой дороге, не боясь ссадин. Вивьен же вид чужой крови пугает, но она всё равно каждый раз обрабатывает его кожу спиртом. Он пьёт чай в её комнате, отвергая свою, исследует полки со всякой мелочёвкой: листы исписанной бумаги, карандаши, серёжки, тетради, книги, учебники. Хаотично, но всё на своих местах, и чувство, будто это пространство — самое чистое и аккуратное из всех возможных. Льюис влюблён в оттенок обоев, походящий на персиковый, но бесспорно нежнее, в постельное бельё, постоянно свежее, и в это окно прямо перед девичьим столом. Он шумно дышит, а хватка, держащая руку Вивьен в заточении, расслабляется. Юноша думает, что это очень невежественно и отвратительно, но он готов оставлять синяки на её теле, только бы был предлог прикоснуться к коже вновь: взглядом, мазью, залечивающим поцелуем. Девушка смотрит на брата и думает о своём, а он терпеливо ждёт, зная, что Вивьен сдастся. Она ведь только этого и ждала: протянутой руки, шага чуть ближе, прямого приглашения. В её голове такой же порядок, как в комнате, и ни одна мысль не перескакивает на другую, оказываясь незавершённой. Кроуфорд сперва ставит точку, а только после этого начинает новый абзац. В этом они похожи. Вивьен ясно видит переливы души Льюиса, даже закрыв глаза. Россыпь родинок, бегущая от правого уха по шее, вздутые вены до локтя, слишком розовые губы и нечто очень-очень опасное во взгляде. Опасное и привлекательное. Жажда не просто убежать, а сделать это вместе. Юница не до конца понимает, почему Льюис так отвержено разводит руки вместо берегов перед лесом, как может выдерживать оглушающую пустоту, но преданно любит это. Она любит всё его естество своим бумажным сердцем, потому что думает, что сама — недалёкая, простая и серая, а он чувствует и замечает так много, он так хорошо говорит, так чудесно смеётся. Чище апрельского неба. Роман так и остался лежать на столе, а ветер — играть с его страницами, гулять по полу, трогать занавески, пока дети (может, не возрастом, но душой — уж точно) бегут дальше дома, через сады и дворнягу, старую и худую. Вивьен видит мох, поднимает голову высоко, рассматривая туманные кончики деревьев, а Льюис идёт рядом, плечом к плечу, тяжело дыша, и восхищается тем, как в чужих глазах медленно спеет любовь к его дому. Настоящему дому. И, что самое главное, они по-детски держатся за руки, как делали всю свою начальную школу. Вивьен больше не вонзается ногтями в его костяшки, не смотрит испугано на мир. Но Льюис знает: там, внутри, глубже сердца и взора, происходят взрывы вселенных. Как они только умещаются в её хрупком теле? Юноша садится на высокий камень, к которому они шагали добрый час, и улыбается в ответ на то, как Вивьен, вжимая колени в свою грудь и обнимая ноги одной рукой, второй погружает пальцы в землю. Где-то отдалённо шуршит озёрная гладь. — Ты похожа на фею, — и вправду. Длинное лёгкое платье, туфельки на тонкой подошве, тёмные волосы волнами по спине и румяные щёки. Вивьен лишь отмахивается, отворачиваясь от брата, и трогает браслет на правой руке. Глупая привычка. — Нет, я серьёзно. Странно, что тебя никогда сюда не тянуло. — Ты больше подходишь лесам, Льюис. А я не хотела лезть в твоё самое сокровенное и важное. — Знаю, поэтому тащу сюда самостоятельно. Вечность пропитана кровью, а небо такое яркое, что невозможно смотреть из-за резкой боли. Они ложатся, спины отдавая теплым касаниям истоптанных трав, и зажмуривают глаза, куда-то глухо смеясь, обязательно прикрывая рты ладонями. Здесь нужно быть тише, чтобы никто не испугался и не вычислил чужого присутствия. Шелест листвы похож на мелодии, те самые, под которые крошечные Антуанетты танцуют в пуантах, веерами обмахиваясь изящно. Вивьен вытягивает руку вверх, слепо ловя облака пальцами, а Льюис цитирует погибших поэтов, не спотыкаясь о слова, а мягко перескакивая, переваливаясь, киселём перетекая на новый слог. И всё кругом замирает, только бы запомнить пятую строчку, очередную паузу и навсегда вытатуировать призрачный голос где-то около солнечного сплетения (Вивьен уверена, что оно есть у всех: птиц, насекомых, цветов и даже деревьев). И как его, этого мальчика с растрёпанными волосами и таким большим обожанием можно не любить и отвергать? Как не принимать его в свои объятия, не просить рассказать ещё один стих, а если все уже озвучены, то создать новый? Вивьен понимает, почему так сильно скучала: она ревновала, потому что Льюис всего себя отдавал кому-то, кроме неё. Но какая жалость: она ведь так чудесно двигалась, так красиво рисовала и так мастерски умела растворяться в другом человеке. Льюис говорит о вечности, а Вивьен боится её, потому что всё красиво звучащее по итогу оказывается кровавым и болезненным. Он шепчет: «Мы вечны», а она молится, только бы не. — Что ты делал с той книгой? — их мизинцы соприкасаются абсолютно случайно, но ощутимо до спазмов в груди. Юница подаёт голос первой, а он оказывается таким слабым, хриплым и незначительным, что Льюис сквозь боль открывает глаза, только бы посмотреть на неё. Вивьен сжимает руки в кулаки с одной единственной целью: не ощущать брата. Он же тянется ближе, ладонью накрывается сжатую руку. Какая беспечность. — Что ты имеешь в виду? — Ты столько раз её брал, но ни одного слова не прочёл. Почему? — она чувствуют, что он на неё смотрят, как смотрит, но не подаёт виду. — Наверно, я ощущаю то же, что и ты, когда стоишь перед лесом и никак не можешь в него войти. Вивьен открывает глаза, и лучи света прямо бьют по радужке, зрачкам, уставшим векам. Она терпит боль, всё стерпит, разрушит мир и создаст его заново, если понадобится. Наверно, странно это: лежать, ощущая линии жизни чужой ладони на собственной, с тыльной стороны, чувствовать стигматы от взглядов и не хотеть, чтобы всё это прекращалось. Девушка тихо просит: «Вот бы этот момент продлился как можно дольше», — и часы в каждом доме останавливаются. У них ещё есть время. Пока ещё есть. — Хочешь, я её тебе прочитаю? — Вивьен поворачивает голову к Льюису. Он такой спокойный, обыденный и нежный, а внутри неё кошки скребут горло. Туда, конечно, пластыри не наклеишь — все разом отвалятся. — Прочти. Если этот момент поставить на паузу, сохранить его в альбоме со старыми фотографиями и время от времени пересматривать, то можно подробнее разглядеть, как юница корнями врастает в землю, как искры в Льюисе обжигают каждый сантиметр тела, и как Вивьен впервые дышит по-настоящему. Серость бетонных городов заканчивается там, где начинается Южный Лес, и приглушённые звуки этого места, на самом деле, куда роднее шумящего в гостиной телевизора, звона чашек и топота отцовских ног. У солнца своя заповедь, и оно движется прямо в зелёное буйство, разбрасывает неаккуратно жёлтую акварель. Вивьен ничуть не винит его в этом: пока не доросла до столь резких претензий к светилу. И вряд ли когда-то дорастёт. Поэтому продолжает ловить солнечных зайчиков и звёзды в лужах руками. Всё, что кажется таким далёким, на самом деле ближе, стоит просто опустить под ноги взгляд. Льюис вытаскивает самокрутку, зажимая её в зубах, пока Вивьен рассматривает дикие цветы и отчего-то к ним не прикасается (больше от нежелания навредить), но тут же оступается и прячет обратно, потому что «весь город провоняется», да и вредно, конечно. На кухне пахнет подгорелым, но не менее вкусным ужином, — даже если руки Боба дрожат, они всё равно заботливо и любяще обращаются со всем, что под них попадается. Его не пугает тишина со второго этажа дома: догадливый, слишком много повидавший, он знает, где сейчас его дети. Но внутри тревога и одиночество разрастаются до таких размеров, что мужчина, встав на носочки, можем пощекотать им только брюшко. Он готовит от нечего делать, закуривает свою дешёвую сигарету, включает музыку и старается не плакать. Как же этому чёртову дому не хватает его первой самой настоящей любви. Сколько бы Боб не пускал табачный дым на каждую стену, всю мебель, не пропускал ни единого сантиметра пола, он не сможет уничтожить её запах, стереть следы её маленьких, до абсурда хрупких стоп. Жить почти невыносимо, когда смотришь на вещи, нетронутые после смерти жены, и внутри что-то до оглушения трескается, ломается, уничтожается. Мужчина прятался в старый шкаф. Боба успокаивал запах женской одежды, но больше всего он любил обнимать ритуальное платье, такое яркое и красивое, сплошь усыпанное цветами. Она подготовилась в уходу заранее. Жизнь была слишком тяжёлой, а смерть воспринимала как праздник. Песня даже не останавливается, а обрывается, когда пепел падает куда-то под ноги, и мужчина устало вздыхает, словно всё-всё копилось, а мусор мимо пепельницы стал последним ударом. Он тушит окурок, раскладывает тарелки на стол, оставляет остывающий ужин и садится на стул. Покатые плечи, брошенный повсюду и одновременно в никуда взгляд. Со двора поют птицы и слышатся голоса: отдалённые, тихие, до спазмов в груди знакомые. Бобу страшно за Вивьен. Она такая хрупкая, а мир такой большой и непреклонный, несправедливость в нём настолько большая, что шагает по городу и кушает звёзды, как монпансье. И девочка однажды окажется под этими стопами. Он чувствует: её сломают, раскрошат и выбросят, потому что с ангелами в человеческом обличии никто долго говорить не станет. Девочек с таким чудесным смехом, с такими движениями и кристально-чистыми мыслями к себе близко не подпускают, их не оставляют надолго, не целуют им плечи, не считают родинки, выбирая из кучи три самых любимых (между ключицами, под грудью и на бедре). Она простая и отчуждённая, с ней не о чем разговаривать. За Льюиса Боб тоже боится, но меньше, потому что в сплетении стальной уверенности он выдержит любое крушение мира, многих переживёт. У него светлое будущее, такой искренний взгляд, исключительно материнский, и её безудержный нрав, смелость и непреклонность. Настоящий воин из стаи королей и писателей. Боб может кричать на него, игнорировать, упрекать, но никогда, ни под дулом пистолета, ни перед гробовой доской не откажется от своей гордости за него, потому что Льюис стал тем, кем Боб всегда боялся быть. Касаясь сыновей спины в поглаживании, слыша голос прямо у уха, разглядывая блеск бездонных зрачков, он не то, чтобы завидовал, но очень хотел бы себе крупицы смелости от него. Мужчина не знает, как люди с таким нутром выживают, поэтому опекает, как умеет, и каждый раз его корабли разбиваются об айсберг реальности. Льюису не нужна такая забота. Он просто хочет, чтобы кто-то был рядом, и вместо «Хватит подставлять себя опасности» сказал бы «Я уберегу тебя от всего». Вивьен заливается громким смехом на самом пороге и почти спотыкается, но Льюис ловит её за локоть, не позволяя заработать новых ссадин. Она втягивает кислород поглубже, и это ощущение дома пронизывает позвонки, встревает в них спицами. Где бы она не была, возвращение сюда оказывается самым желанным. Юница целует Боба в щёку, и он как-то устало улыбается. От папы пахнет яблоками и ягодами, мёдом. Вивьен бы дышала им и дышала, поэтому не отстраняется удивительно долго; сердцем чувствует, что ему больно. Становиться сосудом для чужих страданий и самоуничтожаться, чтобы больше никогда, нигде и ни за что. — Садитесь. Ужин не так хорош, но есть можно, — Боб накладывает еду в тарелки и чувствует на себе любопытство Льюиса, словно он что-то знает, ждёт, когда отец заговорит о важном, как бы подтверждая чужие догадки. — Я получил сегодня письмо. — От кого? — Вивьен подпирает подбородок рукой, и голос её так ярко окрашен оттенками детской увлечённости, что отец даже смеётся, но хрипло и тихо. — Соседа Джона, у которого подохла лошадь, и он теперь просит как-то помочь ему? Или от той старухи, у которой вставная челюсть постоянно падает в её гортензии? Льюис хохочет, но тут же оступается, потому в его возрасте смеяться над подобным глупо и непростительно. — Нет, милая, с университета. Льюиса приняли, — Боб тянет руку для пожатия, и юноша принимает её. Ошарашенно, очень медленно, с неуверенностью, словно не знает, как реагировать. А Вивьен… не чувствует больше тепла этой маленькой кухни, не слышит вечерней песни из приоткрытой форточки. Она вообще перестаёт что-либо ощущать. Ну конечно, август на исходе, скоро вновь осень, Льюису девятнадцать, школьный двор позади, точно так же, как их совместные походы из дома каждое утро, жалобы на одноклассников, комментарии к отвратительным обедам из столовой, одна баночка сока на двоих и ожидание в парке с дополнительных занятий. И мир мгновенно становится вражеским, прикладывает дуло к виску, несколько ножей — прямо в грудь. Год. Целый год они будут ходить разной дорогой, Льюис станет больше пропадать на учёбе, возможно, перестанет делить с ней глупый страх темноты (она никогда не признается, что ночники — пустяк, потому что даже при наличии света ей будет не хватать его присутствия рядом). Но она смело, саму себя предавая, хлопает в ладоши громко, с таким восхищением охает, обнимает юношу крепко-крепко. И как его оторвать от себя? Как позволить отдалиться? Как ей жить, если он решит переехать от них? Ведь взрослая жизнь — это отдельная квартира, умение жить в одиночестве, глупая сепарация и, наверно, первая самая долгая любовь. Последняя мысль ударяет сильнее, чем могло показаться. — Поздравляю, Льюис! Ещё немного, и станешь настоящим адвокатом, — она смеётся, веселья вовсе не испытывая. Гордится им только Боб. Вивьен просто верила, что он справится, но никогда это в себе не любила. — И раз уж мои попытки отдалить тебя от леса не помогли, а ты туда ещё и сестру потащил, — глупо было бы не понять, где они пропадали весь день, потому Вивьен по-особенному пахнет, цветами и хвоей, точно так же, как Льюис, когда впервые сбежал, — то я просто приму эту вашу мне не понятную страсть. Не хотите завтра вместо сбора урожая научиться стрелять из ружья в соек? Льюис неподвижно лежит в своей кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и, словно преследователь, прислушивается к глухому звуку сестринских шагов за стеной. Вот, Вивьен подходит к шкафу, со скрипом открывает дверцу, стучит случайно вешалкой, шуршит одеждой, меняет платье на домашние шорты и майку. Она у стола, аккуратно закрывает книгу, откладывает её к самому краю, тянется к окну и приоткрывает его, так мизерно и безопасно, чтобы можно было дышать ночным воздухом без боязни простудиться. Босыми ногами совершает два шага до кровати, и скрип наполняет комнату. Ложится на бок, носом к стене, укрывает только ноги. Он наизусть знает девичьих повадок больше, чем стихов, и ни под какими угрозами от них не откажется. Вивьен даже не догадывается, что её движения отражаются в чужом сознании, и уж точно не знает о том, с какой точностью. Она только думает, что август к ней слишком жесток, и царапает себе руки, будто пытаясь уничтожить желание окликнуть брата, предложить вновь уснуть вместе. Отвыкать от привычек стоит постепенно, начинать заранее. Юница думает, чем бы таким заменить Льюиса, когда он начнёт пропадать в своей студенческой жизни: балетом вместо рисования, новым другом из параллели, тонкими сигаретами со вкусом вишни (чтобы полностью по классике и клише) или такой ненавистной химией? Но, сбегая от одного варианта к другому, она понимает так ясно, что аж тошно — ничто и никогда не заменит ни его рук, ни его голоса, ни его взгляда, ни его присутствия. Он ближе и роднее всего прочего. Ближе кожи. Вивьен костяшками пальцев трижды стучит по стене. — Спишь? — Нет, лютик. — Можешь, пожалуйста, прийти ко мне? «Кажется, я задохнусь, если вновь не почувствую тебя рядом», — додумывает, но не говорит, потому что озвучивать такие мысли неправильно, их могут не так понять, перевернуть буквы сотни раз местами и совсем искалечить смысл. Есть такие слова, которые должны, обязаны оставаться внутри и ни единым звуком, ни единым намёком не выдаваться. У Вивьен каждая вторая фраза такая. Льюис устало, лениво, но не без желания встаёт с своей кровати, тихо открывает дверь и тенью, преступником, сорванцом пробирается в тёмную девичью комнату. С секунду его морозит, а на вторую — он рядом с Вивьен. Она заботливо укрывает его плечи. Что лёжа в лесу, что под крышей отчего дома, у пересечения их взглядов один манер: долгий, неловкий, бьющий под дых, волнующий и запретный. Пока никто другой не видит, можно нарушать законы и переступать границы, ведь все нормы приличия — так, для видимости порядка. — Мы правда убьём завтра соек? — шёпотом, прямо в юношеское лицо. Вивьен готова говорить о чём угодно, только не о том, что съедает её потихоньку, начиная, наверно, с лёгких. (Она не знает, как иными способами объяснить свои прерывистые вдохи-выдохи). — Это ничего, в нашей местности разрешается, — в тон девичьему голосу, чтобы не спугнуть, не испортить. Вокруг них воздух становится цветным. — Мы правда способны на убийство? В ней даже не страх, не интерес, не сомнение, а боль, такая оглушая и резкая, что людям в радиусе одного города, наверно, становится так же неприятно. Если Вивьен готова стать сосудом для боли отца, то для неё им станет Льюис. Его ладонь медленно тянется к сестринскому лицу, пальцы заправляют прядь волос за ухо, так нежно прикасается, словно к замку из песка. Поцелуй волны, — и нет ни крыльца, ни колонн, ни башен. Льюису отчего-то прямо сейчас хочется стать той игрушкой, которую Вивьен подарили в восемь, но она её потеряла и до сих пор не нашла. — Мы каждый день кого-то убиваем. Это круговорот вещей. — Друг друга мы тоже убьём? — и хочется разрыдаться или упасть с восьмого этажа дома одноклассницы, влепившей пощёчину за кривой взгляд, но Вивьен выбирает смотреть на брата и верить, что всё будет ладно и прозрачно, а окно её обернется речным воздухом с запахом кувшинок. — Потому что мне кажется, что процесс уже запущен. — Глупая, летом смерти нет, — он пытается отшутиться, но все слова такие неправильные, неуместные и некрасивые. Наверно, нужно молчать и обнимать её до помутнения разума. Она хочет что-то сказать, что-то более отчётливое и ясное, и Льюис почти догадывается. — И осенью тоже. — Это неправильно, но я так боюсь, что ты пропадёшь. Уйдёшь куда-то с головой, перестанешь ходить ко мне в комнату, провожать меня до школы, убегать в этот свой лес и время от времени звать меня туда. Знаю, есть вещи неизбежные, они — само собой разумеющееся, но что-то внутри так отчаянно сопротивляется, — Вивьен слишком ранимая для этого мира, и Боб был прав, говоря о том, что рано или поздно реальность её раздавит. Льюис не находит, что сказать, потому что сам не видит, чем обернётся скорое завтра. А ей слишком стыдно за откровения. — Спокойной ночи, Льюис. Кроуфорд будто оставляет брата одного на войне, да так подло, так непростительно: кидая нежную фразу и отворачиваясь спиной. Так, может, даже легче, потому что не калечит, не режет и не буравит взглядом. Они впервые за все ночи так далеко друг друга: поместился бы ещё один человек. Льюис движется ближе. Он знает, что она не закрыла глаз, что ждёт от него чего-то утешительного. А у брата из нужных девушке фраз ничего не осталось. Его лицо сползает с подушки к самому плечу, и губы, удивительно мягкие, оставляют на нём поцелуй. Лёгкий, незначительный, призрачный и еле ощутимый, но он на другое не способен. Невозможно не ощутить то, как Вивьен напрягается, как сбивается её сердечный ритм и как воздух в комнате меняется. Нагревается и плавит кожу воском. У неё сотни мурашек, и Льюис готов прикоснуться к каждой. — Чтобы с тобой проститься, мне не хватит смерти. Они так и засыпают. Льюис, прижатый губами к девичьему плечу, Вивьен, отвёрнутая лицом к стене, спокойная, будто нет больше войн, гибели и трагедий, будто август — вечен, птицы — бессмертны, солнечные ожоги — безболезненны.