Остаться в августе

       — Стрелять в птиц труднее, чем в животных, даже если это маленький проворный заяц, — Боб стоит в привычной охотничьей стойке, плотно прижимая конец ружья к плечу, прищуривая левый глаз, дулом гоняя по воздуху, целясь исключительно в небо. — Тут терпение важнее мастерства: мне так дядя Томас говорил. Вивьен сидит на корточках, не зная, на чём остановить своё внимание: на редко пролетающих птицах, на отце, на деревьях, удивительно высоких, или на Льюисе, чьим дыханием пропахло её плечо, и вряд ли от этой болезни получится когда-то избавиться; поэтому она следит за всем сразу с периодичностью, стараясь в каждом мгновении отметить что-то удивительно важное, ценное, забросить в себя, как в шкатулку, и сохранить под слоем вековой пыли. Нужное человеку для существования могут забыть на чердаке, потерять среди тысячи мелочей, но никогда, ни при каких обстоятельствах — выкинуть. У Боба вздувается тонкая-тонкая венка на виске, потому что он задерживает дыхание, следя за соей, мечущейся от одного дерева к другому. Его руки напряжены, спина-струнка, ноги плотно вжаты в землю, настолько, что Вивьен думаемо, не больно ли травам и камням под таким натиском. Как бы дыра не образовалась. Он в своей старой рубахе с закатанными до локтей рукавами, потрёпанных рабочих штанах, будто не намеренно вышел обучать стрельбе, а так, спонтанно вырвался из сада по одной детской просьбе. Вивьен представляет, как папа объяснял всё это маме, а потом неизменно долго целовал её уставшие руки, её красные щёки и говорил: «Один урок, а ты уже лучше меня», — чтобы она не расстраивалась. Наверно, так всё и было. Льюис слушает слишком внимательно. Она видит его впервые таким сосредоточенным и ответственным рядом с отцом. Нет больше мальчика-бунтаря, пытающегося перечеркнуть чужой уклад жизни и прямо поверх мазков написать собственный, нет тех громких высказываний о своей независимости. Между ними будто ссор вообще не было, да и в целом ничего не существовало до этого момента. Только сейчас начали жить, бок о бок, пытаясь передать знания друг другу. Льюис говорит какой-то биологический факт о птицах, то ли об их крыльях, то ли о внутренних органах, но Вивьен не способна уловить что-либо, кроме шевелящихся губ. Брат забавно вытягивает их трубочкой, произнося «у», и когда задумывается, то вовсе поджимает, и лёгкие морщинки выступают в уголках, еле заметные, кажется, больше надуманные. И солнце, бесспорно, больше любит Льюиса, нежели Боба, потому что оно так ласково касается юношеских волос, так бережно целует открытые колени, а мужчину предательски обжигает до боли, да ещё и так некрасиво: плечи бледные, а запястья — загорелые, верхняя половина лица никогда, кажется, света из-за соломенной шляпы не видела, зато нос всегда на два оттенка темнее. Вивьен прячет неосновательную дрожь в пальцах где-то в складках своего платья. Раздаётся оглушающий выстрел, и она вздрагивает, старается не потерять взглядом падающую птицу. Маленькое тело приглушённо опускается неподалёку, и Льюис уходит за ней. — Дадим её псине, — Боб держит бездыханное тельце за ножки, открывает и закрывает крылышки, трогает клюв, будто оценивает внешние данные и оказывается жадным на хотя бы один-единственный комплимент. Просто «скормим её собаке». Вивьен даже обидно, будто за себя, и она, не скрывая презрения, фыркает. — В чём дело? — Это ведь живое существо (было до недавних пор), а ты так с ней обращаешься, словно птица родилась для того, чтобы оказаться в пасти нашей старушки. — Вивьен, милая, ты слишком нежная для подобного рода дел, — отец садится на корточки прямо напротив дочери и кладёт ладонь на её колено, словно без этого упадёт. — Вовсе нет, просто, если убивать, то с какой-то определённой целью. Нашествие кроликов принесёт ущерб корму для скота — их можно семействами уничтожать. Волки, например, опасны. А птицы вам ничего плохого не сделали. Напрасные жертвы. Юница смотрит на Боба почти с вызовом, но не может она сопротивляться его улыбке, вырытой из самых недр стареющего сердца, не может держаться сталью под этим добрым взглядом, под этим мирным дыханием, под теплом его ладоней на своих вечно румяных коленях. Она сдаётся быстро и без боя: опускает голову, принимает поцелуй в лоб, лёгкое объятие за плечи. — Охота в целом, милая, вещь бесполезная. Мы лишь прикрываем убийством живости истинное желание убить время. Не обижайся на меня, пожалуйста. Люди в моём возрасте плохо такое переносят. Наверно, не знай Вивьен отца, она бы, фыркнув, продолжила стоять на своём, но Боб — просто фермер и садовник с двумя детьми и могильной плитой жены, который пытается стать ближе, но не знает как, и выбирает самые примитивные способы. В молодости он был лучшим стрелком. Поэтому сейчас — ружьё. Может, завтра они посмотрят вместе фильм, испачкают диван чаем и мёдом, обойдутся без выстрелов и серьёзных разговор. А послезавтра, вместо обеденного отдыха, пойду под яблоню читать друг другу книгу. Одна глава на одного человека. Вивьен не знает других способов держаться на плаву, кроме как придумывать события наступающих дней, даже не подозревая, что они могут не случиться. Потому что наутро, открывая глаза и по инерции ища Льюиса взглядом, она забывает обо всём, что планировала вчера, и просто собирает новый день по крупицам. Боб с тяжёлым стоном поднимает с корточек, прижимая руку к пояснице, и тихо, по-английски уходит, не говоря куда и зачем: в семье Кроуфордов не принято комментировать свои действия — каждый знает, кому куда надо. У отца есть огород, работа и куча забот, которые он может бросить если не на день, то хотя бы на пару часов, чтобы побыть чуть дольше с детьми. (И эти часы оказываются самым прекрасным). Они остаются в одиночестве, Вивьен и Льюис, покрытые то ли неловкостью, то ли смущением. Ночь ничего не уносит с собой. У юницы плечи всё ещё болят от его губ. И эта боль самая приятная из всех ранее ощущаемых. Она смотрит куда-то себе под ноги, теребя подол платья в пальцах, а он терзает своими зрачками девичье лицо, прижавшись спиной к дереву, и держит в руках охотничий дробовик. — Ты согласишься пострелять, если вместо птиц я выставлю тебе жестяные банки? — Льюис нарушает тишину первым. Голос порою — всего-навсего признак слабости. Кто первым не выдержал. Вивьен поднимает голову, и картина эта до того забавная, что она не сдерживает улыбки: высокий юноша с прекрасным оттенком глаз, нежный в своей массивности, с руками, предназначенными для того, чтобы обвивать за талию или даже за шею, но никак для того, чтобы держать ружьё и в упор расстреливать молящих о прощении дезертиров. — Ты до сих пор не понял? — она поднимает так легко, словно парит по воздуху, и у Льюиса щемит сердце от этой эфемерности, этой ангельской девичьей причуды. Вивьен берёт оружие из чужих пальцев, опуская его на землю, как можно дальше от стоп, и принимается терзать зрачки брата своими. — Суть сегодняшнего дня вовсе не в стрельбе, а в том, чтобы побыть вместе. Охота — только предлог. Так что нет, Льюис, я не хочу стрелять даже в жестяные банки. Я рада хотя бы тому, что мы втроём пробыли тут четыре часа и ни на минуту друг от друга не отошли. Он выглядит жалко, брошенным ребёнком, обруганным псом: понурив голову, стоит так, а ноги трясутся и руки не слушаются. Ей всего семнадцать, но она говорит так, словно с десяток жизней прожила, пока Льюис еле-еле начинает свою первую. Очень неуклюже и беспорядочно. Юноша разбивается о её глазные скалы и падает в море, едва умея плавать. Настолько девочка выглядит серьёзной, строгой и осуждающей. Голос в тело врезается тысячами клювами птичьими. Но ей не хочется его ранить, не хочется ругать и тем более уничтожать. Вивьен просто понятия не имеет, куда девать то чувство, воссозданное под рукой брата и ему же предназначенное. Оно угловатое, колющее, безобразное и некрасивое, царапает сухожилия, выворачивает органы наизнанку, изнашивает юное тело. То, что рождается в ней, неправильно. То, что рождается в ней, обычно вырывают с корнем. Девушка ласково прижимает ладони к талии Льюиса, кладёт голову на самую грудь. Это не объятие, а переливание душ из сосуда в сосуд. Чужое сердце бьётся так сильно, что Вивьен кажется: оно оставит на щеке синяки. — Через четыре дня осень. На что хочешь потратить это время? — Льюис гладит её волосы, прикасается за ушком, прощупывает позвонки. Юница под самую кожу хочет, чтобы ещё ближе, и никакого пути назад. — На нас. Не думаю, что потом на это будет хватать времени. — С чего хочешь начать? — он отрывает от себя лицо сестры, сжимая то ладонями. Девичьи губы лопаются вишнёвым соком, и Льюис нервно сглатывает. — Со сборов полевых цветов.