Остаться в августе

       Юность — это оглушающий поток чувств, которые ты не можешь остановить и осознать, и, как следствие, под их ударами совершаешь слишком много ошибок. Сентябрь, обещавший множество болезненных перемен, оказался постыдно добрым. Льюис продолжал провожать Вивьен до школы, целуя её в лоб на прощание, субботы и воскресенья посвящал либо одиночеству в лесу, либо сестре в тех же хвойных, начинающих желтеть пределах, они вместе завтракали, ужинали, делили одну кровать на двоих. Он рассказывал о новых людях, их повадках и забавных манерах, о преподавателях в строгих костюмах и массивности аудиторий, в которых не чувствуешь себя в безопасности, оттого напрягаешься и смотришь по сторонам, словно кто-то придёт и спасёт. Вивьен слушает каждое его слово, бросается редко собственными, потому что у неё, в отличие от брата, толком ничего не изменилось. Всё то же одиночество и акварель на пальцах. В постоянстве одно хорошо — становится всё равно и ежедневной обыденностью, как часть интерьера. Вивьен по вечерам рисует яблоневый сад, сизых птиц у крыш чужих домов, уходит к озеру без разрешения (с кем поведёшься от того и наберёшься), мочит ноги в воде и опять: рисует, рисует, рисует. Стены не выдерживают потока искусства, и девушке приходится складывать листы кучами под кровать, вытаскивать их раз в неделю, чтобы они не скучали и не думали, что покинуты. Она рисует в школе карандашом по исписанным формулами страницам, выводя контурами всё, кроме людей — боится совершить неверный шаг и исказить ту красоту, коя таится то в изгибе носа, то в форме губ, то в выражении глаз. Октябрь, и дожди почти не прекращаются. Вивьен тратит свой обеденный перерыв на сидение в беседке и новый эскиз туманных далий. Небо сшивается свинцовыми тучами, и ласточки расправляют крылья у самой земли — предвестники гроз. Она старается запечатлеть силуэты, идущие вдоль дороги, незнакомых детей с камнями в руках и любовников, губами спаянных, у стволов деревьев, старательно избегает лиц, но плечи и руки штрихует с такой точностью, что можно запутаться, где именно живой человек. — Ты ведь Вивьен, да? Кроуфорд отрывается от своего занятия не сразу. Её уставший взгляд, почти выцветшие глаза поднимаются на стоящего в нескольких шагах (безопасное расстояние) человека. Мэйсон — мальчик из параллельного класса. У него высокий рост, руки в татуировках, отцовский байк, припаркованный возле учительских машин и пропахшая сигаретами одежда. Он — полная противоположность Льюиса. Об этом Вивьен думает в первую очередь, когда удаётся поближе рассмотреть лицо, покатость плеч и вбитые в кожу чернила. Моментально — отторжение. — Да. Почему спрашиваешь? — Мне сказали обратиться к тебе за помощью в математике. — И ты будто бы сразу решил подтянуть свои знания? — Вивьен закрывает блокнот, пряча его в сумку, и поднимается с места, мужественно стараясь спрятать дрожь в голосе, оставаться спокойной и незаинтересованной, пока злость и неприязнь переполняют каждую клеточку тела. Они оказываются рядом, потому юница своего желания (столь глупо сбежать) не бросает, а он перегораживает путь, не отступая ни на шаг назад, ни на шаг в сторону. Вивьен поднимает голову вверх, надеясь, что и без слов можно понять: она не намеренна помогать ему ни с математикой, ни с историей, ни с физикой, ни с поиском новых друзей. Вся безнадёжность заключается в том, что Вивьен не сможет стать хорошим другом, домашней зверушкой, надёжным компаньоном. Она — руина, и пустоты свои заполняет оттенками глаз Льюиса, ароматом его одежды, глупым почерком в конспектах, стихами, малиной, мотыльками, цветными карандашами и голой кожей. Кроуфорд по ночам плачет в подушку оттого, что не понимает, почему брат засел так глубоко и почему каждый, кто на него не похож хотя бы сотой своей частью, оказывается таким неприятным с первой секунды нахождения рядом. Наверно, она скучает по нему, ведь не важно, что они продолжают проводить время вместе, потому что времени этого заметно, ощутимо стало меньше. Мэйсон выдыхает табачный дым прямо в девичье лицо, и Вивьен почти задыхается, но не выдаёт тайны ни кашлем, ни вздохом, ни шорохом. — Я правда хочу подтянуть свои знания в математике. Если с остальным я справляюсь хоть как-то, то здесь вообще беда, — юноша смотрит не то, чтобы щенком, но очень жалобно, и, если не учитывать внешний вид, хриплый голос и несколько шрамов от драк на лице, то можно подумать, что Мэйсон где-то далеко-далеко, дальше сердца, но возле души немножко хороший человек. — Знаю, в наше время никто ничего бесплатно не делает, так что просто назови цену. Вивьен смотрит на его запястья, и вспоминает свой дом, конспекты и дополнительные статьи, перечитанные тысячи раз книги, в которых прячет, уничтожает часы, ожидая возвращение папы или Льюиса домой, чтобы не быть такой одинокой, такой тихой и давящейся чувством собственной ничтожности. Она ведь маленькая, а мир большой, и печенья постоянно падают из рук. Так что плохого в том, что Вивьен потратит себя после занятий на какого-то парня из параллели, чей голос не запомнит даже отдалённо? — Три раза в неделю тебя устроит? Вместо денег можешь купить мне акварель или книгу. Этого будет достаточно. Мэйсон кивает головой, словно эти условия устраивают его, словно он ожидал большего, оттуда и помешательство еле заметное, и неловкость, и доля облегчения. Кроуфорд делает знак рукой, прося пропустить, и юноша отступает, вновь выдыхая дым на неё. Вивьен провонялась чужими сигаретами. Звонок с последнего урока оказывается оглушающим, долгим и очень неприятным, будто не сулит ничего хорошего, а только предупреждает: «Останься здесь подольше». Одноклассники сбегают удивительно быстро, а учитель, неспешно собирающий свои бумаги в папку, смотрит на Вивьен, так же неспешно собирающую свои вещи в портфель. — Мэйсон уже подходил к тебе? Кроуфорд смотрит в окно, а там дождь мастерит пробки и потопы. Придётся осколки луж сшивать осенью, чтобы небо со всех сторон было. — Да, — тихо и не сразу. — Славно. Многие отстающие находят себе помощи в лице одноклассников или ребят из параллели, — учитель подходит к двери, но тут же останавливается: — Тебе интересно, зачем это всё делается? — Никак нет. — Вот и славно. Будь аккуратна по дороге домой. Вивьен жмёт портфель к груди, оставаясь под навесом школы, и пытается разглядеть хоть что-то дальше трёх метров, но это оказывается задачей непосильной, и девушка опускается на корточки у стены. Переждать или собраться с силами выбежать под дождь — неизвестно. Льюис бы сказал: «Твои зелёные глаза теперь почти серые, и за это я хочу наказать небо», но его тут нет, и Вивьен приходится самостоятельно справляться с болезнью тусклых глаз, незаметно складывать руки в мольбе, только бы не гром и молнии, только бы не гром... Девичьи ладони накрывают уши. Она слышит голоса людей вдали, узнаёт серди них тех, кто оставался на коже Вивьен колким шёпотом так, между делом, будто более нечем заняться. Девочки и их тугие косы, пальцы, пропахшие табаком, вечно потерянные зажигалки, искусственные родинки, бардовый лак для ногтей. Они все — как весна, но очень некрасивая своим существом. Бросаются теплотой своих нагих коленей и расстёгнутых на три пуговицы рубашек, но за поворотом школы тушат окурки о перила и оставляют красные отметины рук на щеках тех, кто слишком слаб, глуп, недостоин, смехотворен. Грянул гром. Вивьен пронзает тысячью невидимых кинжалов и все — прямо в сердце, плачущее и больное, достойное явно большеге. Например, мятного чая в стенах дома, ещё одного прочтённого романа, вечного лета в яблоневом саду и Льюиса рядом. Он ведь может даже не обнимать, а просто быть, и ни один страх не окажется настолько всеразрушающим и губительным. Она трясётся и испытывает клаустрофобию, впиваясь коленями в клетку рёбер. Глаза зажмурены, а хохот, чужие разговоры, звуки шагов по лужам заменяются песней. Кроуфорд думает, что умерла прямо тут, так ещё и по такой глупой причине, и, наверно, рай — это Фрэнк Синатра. Она с неуверенностью глядит вперёд, а нужно ведь — по сторонам, потому что татуированный мальчик, прижавшись спиной к стене, сидит точно в такой же позе и почти с улыбой исследует испуг на девичьем лице. Мэйсон благородно отдал наушники, не пошёл к своему байку, опустился на этот холодный пол рядом с девочкой, которой он, вроде как, не интересен. Остался рядом, потому что ни один человек с добрыми помыслами не пройдёт мимо трясущегося бездомного кота, только и требующего касания вытянутой руки, чуточки внимания от безликих. Вивьен делает попытку снять наушник, но оказывается бездейственной в хватке чужой руки. Мэйсон стискивает её запястье, отрицательно качая головой, и Кроуфорд сдаётся. Она опускает голову на колени и слушает, слушает, слушает. Мир пропадает, стираются плотные тучи, девочки с выжженными краской волосами, мальчики с грязными мыслями. Самая ненавистная погода так и успокаивается: под инди-рок, джаз и баллады. Лучи остывающего солнца бьют по лицу. Вивьен оживает, и Мэйсон не может не думать о том, что она — цветочные поля, июльские бабочки, созревшая клубника, дурные птицы, сны. — Спасибо, — Кроуфорд протягивает юноше наушники, неловко перебирая свои пальцы, и как-то жмётся, пугается, будто собирается разом взять, рвануть дальше от этой школы и больше никогда в её пределах не появляться, — но будет лучше, если ты не станешь вспоминать об этом. — Вспоминать о чём? Что-то разве случилось? — Мэйсон улыбается, почти срывается на смех, и Вивьен находит силы на ответное поднятие уголков губ, блеск из самых зрачков и переполняющую, рвущую вены благодарность. — Подвести тебя до дома? Если, конечно, мотоциклов не боишься. Она вспоминает сотни фильмов и книг, в которых люди разбивались в мясо, становились фаршем, и хочет выбрать старческий, пеший способ передвижения, но вместо «Нет-нет, спасибо, я сама дойду» говорит так мягко, так невинно и нежно: — Только обещай не гонять слишком быстро. По пути на стоянку Мэйсон выкуривает две сигареты. Ветер гонит дым прямо на Вивьен. Запах отцовских явно лучше, но ничего, она стерпит. — Я дома, — Вивьен говорит из прихожей, смешивая голос с шуршанием куртки. — С возвращением. Льюис стискивает чашку в руках, упираясь плечом в дверной проём, и смотрит на сестру так отрешённо. Она, словно парализованная, замирает на месте, смотрит в ответ испуганно, будто её поймали на месте ужасного преступления, и вместо домашней работы придётся сидеть напротив дяди-следователя и давать показания, отрицать мотив, описывать алиби. Они не виделись всего лишь день, а чувство безмерной скуки по объятиям брата душит даже не за горло, а за самые лёгкие, и Вивьен почти усмехается, потому что, подумав у школы о том, что присутствия Льюиса всегда будет достаточно, переоценила собственные возможности. Ей хочется, чтобы он к ней прикоснулся. И чтобы помнил, как к ней прикасаться. — Не хочешь обнять меня? — Вивьен такая маленькая и растерянная, вытягивает руки, знает, что Льюис примет предложение, но всё равно боится, что он не. Юноша оставляет чашку на трюмо, устало совершает несколько шагов, и руки его опоясывают девичью талию, жмут к своему телу, гуляют по спине, лопаткам, затылку. Она утыкается носом в чужую шею, стискивает домашнюю футболку брата. Как же сильно хочется заплакать. Как же сильно хочется привязать его к себе и никогда больше не отпускать. Или просто укрыться им, как одеялом, забрать под кожу. Льюис целует девушку в лоб, будто разом забирает всю боль, и то самое тревожащее, пульсирующее, что грызло его эти часы на кухне, разрастается, натиском ломает все косточки и устремляется в небо. — От тебя пахнет сигаретами, — Льюис старается говорить так аккуратно, так трепетно и заботливо, но не получается, и он, словно закованный в ломкий лёд, врезается тысячами ножевых и осколочных. Что это? Ревность? Злость? А Вивьен так страшно сказать правду, потому что она, как ни крути, заключается в том, что тот, кто курил на неё — за считаные секунды найденная Льюису замена, набивка, заполняющая отсутствие брата, чтобы ветер не гулял и тело не мёрзло. Он смотрит в её глаза, он видит всё, и больше не говорит глупых фраз. Но как же сильно, как же неистово и почти болезненно сильно хочется услышать от неё хотя бы единое слово, хоть что-то. Льюис желает поцеловать Вивьен, потому что больше не может выдерживать молчания, беганья чужого взгляда то по полу, то по его лицу, то по стенам через плечо. И желание это так глубоко колет, будто желает кожу содрать заживо, что он отстраняется, резко, обрывает все те кружева, кои Вивьен успела сплести за несколько минут объятий, нахождения не просто рядом, а телом к телу. Юница смотрит на то, как Льюис бежит на второй этаж, привычно до её комнаты, слышит, как он открывает окно. А через окно девичьей комнаты для брата есть лишь один путь. И он непременно ведёт к Южному Лесу. Льюис, верно, думает, что может отдать себя холодной земле и полушёпотом говорить свои секреты желтеющим деревьям, но забывает: Вивьен теперь тоже его часть. Тогда, хватая сестру за руку и ведя её тропами, рассказывая о травах и цветах, Льюис ведь не догадывался, что скука по маме, спрятанная под каждым вторым камнем, обиды на отца, страхи не стать достойным человеком сменяться мыслями о Вивьен. Он мог всё ей рассказать, всё поведать: и родительские поцелуи, и танцы мамы на веранде, и то, насколько вкусно она готовила свои пироги каждую пятницу. А вот рассказать о том, как с ума его сводят её челюсти, волосы, голос, взгляды, руки, касания, пометки на страницах книг, рисунки, испачканные в акварели, земле и яблочном соке пальцы… Рассказать о том, как сводит с ума всё её естество он не сможет, потому что неправильно. Потому что это глупо, безнравственно, пошло и нагло. Льюис бежит и слышит, как за ним гонятся сестринские ноги, как она кричит что-то вдогонку, и он бы рад остановиться, но не может. Как на неё смотреть и не ощущать взрывы Вселенных? — Остановись, Льюис! Дыхание разбивается на паузы и промежутки. Льюис порядком устаёт, а Вивьен не сдаётся, наверно, поэтому её кисти, тянущиеся вперёд, хватаются за плечи брата, соскальзывают на спину и стискивают хлопок майки. Юноша спотыкается то ли о свою ногу, то ли о камень, и падение неизбежно. Если Вивьен больно, то больно и Льюису. Если Льюис расстроен, то грустит и Вивьен. Поэтому, если один из них падает, то второй, соответственно, упадёт следом. Она давит его к земле свои телом, слушает морские переливы сердца и очень-очень боится поднять головы — вдруг брат ей только кажется? Так боится спугнуть его нечаянно. Льюис держит ладонь на её спине и смотрит исключительно в небо, на сизых птиц. Солнце не жжёт по-августовски глаза, но он всё равно страдает. — Почему ты постоянно сбегаешь? Почему нельзя просто сказать то, что тебя волнует? — Вивьен говорит шёпотом, оттенком преданности впутываясь в чужие пряди. — Разве я не настолько безопасна, чтобы открыться мне? Думаешь, раню? Юница скорее себя уничтожит, чем позволит остаться ссадиной на его теле. — Как я могу сказать то, что тебя же и касается, лютик? Это мои чувства, мои мысли, так пускай таковыми и остаются. — Я заслуживаю знать, Льюис, и ты понимаешь это не хуже остальных, — Вивьен поднимает взгляд, хочет встать, но Льюис так сильно напрягает руку, что ей даже пошевелиться страшно. — Что это? Обида, злость? — Нет, какие глупости. Нет, просто, — он приподнимается на локтях, и, наверно, Вивьен, сидящая на его бёдрах — лучшее окончание этого адского дня, — когда я понимаю, что чужие руки на тебе — это неизбежность, и другие могут курить прямо в твоё лицо, могут находиться рядом так близко, что одежда твоя уже не тобой пахнет; когда я понимаю, что ни один из них не боится тебя поломать своей истинно человеческой близостью, мне становится страшно. Страшно от того, что это произойдёт не на моих глазах и не мною же. Кто из них знает, как тебя чинить и под каким углом клеить пластыри, чтобы ни одного шрама? Наверно, так признаются в любви, когда любовь это рождается не просто в мозгу потоком гормонов и когда она обращена не только на тонкую талию, узловатые пальцы и умение так бесподобно целоваться. Она льётся глубже, в еле заметные привычки, предпочтения, болевой порог, солнечное сплетение, невысказанные желания, почерк, любимую температуру чая. Льюис так боится того, что рождается в нём, а Вивьен просто не знает, как объяснить, что он — шестой океан и куда ближе кожи. И у неё, бесспорно, тоже любовь, иначе как можно так друг за друга держаться и не придушить? Вивьен не вспомнит, кто кого поцеловал первым, но она с удивительной точностью опишет то, что губы у Льюиса вкуса дыма костров, азалий, мятного чая, отчаяния и безудержного потока тех нежных чувств, о которых она мечтала, но никогда себе не признавалась. Он сжимает девичью талию с такой силой, что удивительно, как кости под таким натиском не хрустят, пробирается руками под измятую школьную рубашку, исследует каскад рёбер, прощупывает позвонки: летом из них будут произрастать цветы. Они даже не целуются. Это что-то большее, почти святое и очень-очень личное. Лес, вникая в игру, тихо клянётся никому не выдать секрета. Льюис будто увереннее становится, вонзается в бёдра, перебирает девичьи губы, как Вивьен — листы своих книг, и юница плавится воском, становится самой податливой, самой мягкой и верной, только бы Льюис с ней всегда так обращался и никогда, ни за что на свете не отдавал чужакам на растерзание. Месяц город за горло держит — тугой ошейник, и быстрее всех задыхаются те, кто любит. Им не хватает воздуха в лёгких. Вивьен чувствует, что он плачет, смешивая желание и боль от неправильности любых исходов. Она пальцем руки убирает солёную воду с его щеки, не отдаляясь от юноши ни лицом, ни телом, ни душой, а он прижимает девушку сильнее к себе, и не хватает на этот жест у неё ничего, кроме тихого, по-детски глупого стона. Это первое взрослое, что Льюис украл у Вивьен. И она безмолвно просит сохранить, вшить куда-то прочно, чтобы не упало, не поломалось и, как следствие, не ранило. Юноша целует её шею, впадинку за ушком, высвобождает пуговицы из петель, только бы места для губ было больше, прикасается к ключичным ямочкам, кусает тонкую кожу, берёт запястья, зубами хватается. Девочка на его коленях тяжело дышит, и, кажется, что это ветер муссон спутал тропические широты с этой равниной и проник в их местность. Вивьен любит, но не знает, как сказать и как выразить, ведь Льюис достоин чего-то больше слов, больше взгляда. Поэтому сердце её для двоих бьётся, пусть в теле у одного. Они берут передышку... — Чем дольше всматриваюсь в тебя и в глубину твоих глаз, тем сильнее запутываюсь, — Льюис убирает прядь волос Вивьен за ухо, а она котом ластится к его ладони, просит погладить подольше и вообще никогда не отходить больше, — Это лучше космоса с рождением новых звёзд, одинокими астероидами и кометами. И в тебе так много тёмно-зелёного хвойного, производящего кислород, что ощущений хватит до гробовой доски. … и более к поцелуям не возвращаются. Сегодня. Потому что сегодня, принимая Льюиса на своей груди, Вивьен будет занята чтением вслух той книги, к которой брат сотни раз прикасался, так ни разу и не открыв по-настоящему, а он — слушанием девичьего голоса и редкими падениями устами к её плечу. Невесомыми, чтобы не отвлекать.