Остаться в августе

       Субботнее утро начинается ближе к полудню от стука Боба в дочернюю дверь, и Вивьен порывается испугано. Льюис мирно спит рядом, покоя свою руку на её животе, а голову — на плече. «Поющие в терновнике» лежит пятой главой вниз. Вся комната в октябрьском солнце, нетёплом, удивительно ярком и колком. Вивьен даже щурится на мгновение и тут же открывает глаза. Лучи тянутся водопадами по спине юноши, пытаются соединять невидимо родинки, выстроить Вавилон, чтобы вновь его разрушить, старательно избегают в детстве заживших шрамов (вдруг опять закровоточат?) и особенно долго остаются под левой лопаткой и на скуле. Вивьен кажется, что если прямо сейчас она поцелует эти освещённые места, совершенно случайно касаясь кожи языком, то почувствует отдалённые нотки мёда. Она улыбается куда-то в свою ладонь, гладит растрепавшиеся волосы и вздрагивает под натиском очередного стука. — Завтрак готов, Вивьен и Льюис, спускайтесь, — Боб прижимает ухо в двери, слыша шорохи. Ему без разницы, чем они занимались и из-за чего так поздно уснули. Он может быть просто счастлив от того, что дети не забывают друг друга и время от времени, переговариваясь, пропускают мысль об отце. Хотя бы изредка. — Да, папа. Я подниму Льюиса, и мы спустимся. Вивьен прислушивается к шагам, утихающим ближе к кухне, и припадает губами к щеке брата. Его ухо, его ключица, предплечье, локоть, шестой позвонок, девятый. Этого эфемерного мальчика по-другому будить и не получается, только любовью, только нежностью, той самой, которую Кроуфорд топтала с третьего класса подошвой изношенных кед. Льюис не открывает глаз, а только устало мычит, утягивая юницу обратно на кровать, и зарывается носом не то в её шею, не то в волосы, обнимает крепче. У Вивьен от этого губы лопаются, пальцы ломаются, лицо царапается. Нервно сглатывает. — Вставай, тратить выходной на лежание в кровати — сущая глупость, — она говорит шёпотом и осторожно, боясь нарушить всё то ладное и прозрачное, что плетётся между ними со вчерашнего дня или даже с самого её рождения. Вивьен гладит его по голове, маленьким смешным мотыльком путается в его локонах, ресницах, ладонях. — Меня вполне устраивает, если это трата выходного на лежание в кровати с тобой, — под стать тону сестры. Теперь, когда в мире столько всего ужасного: войны и смерти, революции, бунты, брошенные животные с отпечатками машинных колёс на брюхе, — Вивьен боится, что Льюис разлюбит её или, что ещё хуже перевлюбится в кого-то другого. — Сегодня выпадет снег, потому что твои блины, Боб, получились отменными. Вивьен удивлённо выгибает брови точно так же, как и отец, и оба смотрят на Льюиса с таким неподдельным удивлением, что юноша замирает на месте, переставая жевать. Мужчина прикасается ко лбу сына, проверяя, нет ли температуры, потому что заявление его, как-никак, — сущий бред. Они подгорелые, несладкие и резиновые, будто первый и все последующие — сплошным комом. А Льюис только пожимает плечами, продолжая уплетать за обе щеки, и этим вызывает громкий смех. Боб и не вспомнит, когда кухня полнилась последний раз такими сладкими звуками. Вивьен ковыряет растекающийся мёд, только его и облизывая с вилки, а папа пьёт свой крепкий кофе, видимо, радуясь двум выходным — после дождя работать в саду почти невыносимо. — Ты, вероятно, чудесно спал, раз такая стряпня настолько тебе понравилась. — Мне кажется, что все эти годы я и не спал толком. Вивьен пронзает спицами, и она кашляет в ладонь, пока брат игриво бьёт её по плечу, точно знал, какую реакцию вызовут его слова. Он улыбается так нагло и хитро, что юница хочет вспороть себе вены этой ухмылкой и никогда таковую больше не вспоминать. — Чем займётесь сегодня? Сидеть весь день дома я вам не позволю, — Боб глотает кофе, вытаскивает сигарету из пачки и зажимает её в губах, но не успевает зажечь зажигалку, как тут же прячет гадость обратно. Дышать дымом на Вивьен — наказание сущее. Он себе не позволит. — Хочу сходить в лес и там порисовать, — девушка улыбается, пряча лицо за стаканом апельсинового сока (а он привычно столь горький, что пить невыносимо), и перекладывает свой блин на тарелку Льюиса. — Я с ней. Всё равно занять себя нечем. — Славно, — мужчина забирает у дочери пустую тарелку, отправляя оную в раковину, и садится обратно более мрачным. Эту перемену, впрочем, заметить способна только Вивьен, и она настораживается, смотря на глубокие морщины, дрожащие пальцы рук, опущенные плечи. — Я переговорю сегодня с Греком. В провинции неподалёку с понедельника начнётся ярмарка, и меня там желают видеть. — Погоди, пап, с понедельника? — мисс Кроуфорд смотрит испуганно, и Боб в сожалении опускает глаза. — По какой день? — Да, милая, с понедельника. По субботу. — Ты пропустишь мой день рождение? — Прости, крошка, но в среду я не успею выбраться оттуда и приехать к тебе, — Боб выражает такое естественное, искреннее сожаление, что даже Льюис хочет расплакаться. Он забывает о блинах, следит взглядом то за сестрой, то за папой и, кажется, не дышит. Вивьен кивает, словно безмолвно даёт своё согласие на отъезд отца, и гладит его костяшки. — Но я обещаю, что в субботу мы устроим настоящий пир. Немного с опозданием, но не это ведь главное, да? Вивьен опускает кисточку в испытанную временем баночку, и акварель с ворсинок размазывается по воде хаотичными пятнами. Те пропадают в круговороте, созданном намеренно, и превращаются в обычную тёмно-зелёную массу. Такая участь ждала и жёлтый цвет, и синий, и даже коричневый. Абсолютно всё становилось хвойно-зелёным. Льюис сидит на упавшем стволе дерева, профилем обращённый к сестре, и она рисует озеро, рисует деревья, рисует аккуратный прямой нос, пухлую нижнюю губу и более тонкую верхнюю, тень от выпирающей скулы, руку, вжатую в кору. Льюис мазками получается таким идеальным, прямо как в жизни, и Вивьен готова заплакать от того, что первый человек, нарисованный не отрывками, не размытыми дождём силуэтами, рождается на бумаге без погрешностей и неточностей. Наверно, такое случается только от очень большой любви. Юноша послушно замирает в позе и не двигается, кажется, час, дышит с редкой периодичностью, чтобы ни на сантиметр не сдвинуть композиции, не помешать своей девочке творить чудеса. — Как успехи? — Льюис даже губами почти не шевелит, и можно с точной уверенностью сказать, что он говорит с юницей не голосом, а сердцем. — Оправдывают мои ожидания, но, если присмотреться, всё равно можно найти неровности. И Вивьен правда их находит. В неправильной передаче оттенка глади озера, положении волос брата, вечно тревожащихся порывами ветра, в птицах, оставленных будто случайно и совсем-совсем не к месту. — Это неважно, девочка моя, потому что искусство заключается не в изяществе, а идее. Вивьен прямо сейчас хочется терзать его зрачки своими и целовать до смерти, воскрешать и вновь убивать так пылко и жадно, как никогда себе не позволяла, потому что не знала, что способна на подобное. Она улыбается слегка, совсем незначительно, и больше не говорит ни слова. Вновь набирает акварель на кисть, размачивает её водой, прорисовывает складки одежды. Что делать с блеском в глазах у Льюиса? Как написать облака атласными? Кроуфорд сравнивает натюрморт с видом, прищуриваясь, оценивая, прикидывая, критикуя, и вновь принимается исправлять, добавлять и улучшать. Теперь брат — герой трагедий, небо из ткани, а птицы такие живые, будто один вздох, — и они вырвутся с полотна на свободу, ударятся о человеческую грудную клетку и улетят в свои атласные дали, пробивая их клювами, сжигая их песнями. — Не расскажешь мне, кто курил на тебя вчера? — Это разве так важно? — Вивьен отрывается от рисования, смотря на Льюиса, и он не то, чтобы ухмыляется, но ей от этого так нестерпимо больно. — Мэйсон, мальчик с моей школы. Он курил свои сигареты и просил помочь с математикой. — И ты, конечно же, согласилась, — Льюис опускает ноги со ствола, меняя положение тела, и Вивьен очень страшно, что она не запомнила всех тех деталей, которые не успела запечатлеть, но очень хотелось бы. Глупая, юноша у неё в подсознании выбит, стоит только закрыть глаза, и он — в любом своём настроении, в любой своей позе. Девушка видит, как чужие стопы хотят намокнуть в спокойной, по-осеннему холодной воде, но останавливаются на безопасном расстоянии. Он сейчас так далеко от неё, что даже планеты в высоком холодном космосе не плачут по расстоянию между друг другом, как сейчас готова зареветь Вивьен. Смехотворно «Обними меня, пожалуйста» меняется на «Просто будь рядом» и остаётся конечным «Будь». — А чего не согласиться? Мне точно будет плюсик за дополнительную работу, а он сдаст экзамен, поступит под влиянием своего отца в какой-то крутой университет, забудет Вивьен, помогающую ему с тригонометрией. На этом история и закончится. — И тебе это нравится? — Льюис смотрит на неё через плечо, и юница жаждет сохранить его таким на обратной стороне своей кожи. Мальчик-солнце, мальчик-море. Волны на поля нежности накатываются губительно, стремглав, не давая даже опомниться. — Что? — Быть временной. — Достаточно, если это касается Мэйсона, — Вивьен оставляет кисти, акварель и свой рисунок, делая несколько шагов навстречу брату, но этого всё равно недостаточно. Ближе она не подойдёт, пока он не попросит. Старые правила игры, как бы не видоизменялись, сути своей не теряют. — Если это касается всех, кроме папы и тебя. И ты это знаешь. Льюис тянет свою руку к ней, как бы прося схватиться, взяться всеми пятью пальцами, вонзиться ногтями в косточки (как бывало в детстве, за что он её, несомненно, ругал), и она повинуется. Без осторожностей бежит эти метры по траве, ощущает, как мелкие камни упираются в тонкую подошву кед. Кроуфорд хватается за ладонь брата, и в этом счастье её и наказание. Он — ветер северных долин, оглушающие водопады, лесное царство нежилых домов, разруха и тут же — спасение. Он — четырёхлетний мальчик, склоняющий голову над трупом матери, восьмилетний, впервые повидавший страх, двенадцатилетний, помнящий запах ожогов от мятного чая, семнадцатилетний, впервые признавшийся себе в том, что его исключительная любовь для Вивьен куда серьёзнее и опаснее, девятнадцатилетний, навсегда запомнивший вкус сестринских губ и угловатости её юного тела. Он, Льюис Кроуфорд, уничтожит себя, если понадобится, но до этого момента будет делать с Вивьен то, о чём мечтал эти годы, то, что прятал так глубоко и в итоге оказывался этим же раненным. И, несомненно, позволит сестре сотворять с ним всё, что ей заблагорассудится. У них так мало-мало-мало-мало-мало времени, а тратить секунды на глупую математику, Мэйсона и его сигареты — чушь. Льюис обхватывает талию Вивьен намертво и в ту же секунду прыгает в озеро. Не раздаётся ни криков, ни испуганных вздохов, даже противодействий. Она просто слушается, пытаясь не потерять контроль, и с головой идёт на дно. Юница видит чужую улыбку, обрамлённую солнцем прямо через поверхность воды, и молит выжить в эту минуту. Ещё так много холстов нужно исписать лицом Льюиса. Они глотают кислород так, будто впервые им дышат, и думают, что поцелуй, безусловно, был бы лучше. Юноша смеётся хрипло и глухо, прерывисто, пока Вивьен хмурит брови и пытается выбраться из заточения чужих рук. Не получается, и причина у этого лишь одна: не очень-то и хочется. Ей не нужно её тело вне кандалов его нежности. — Твои волосы до сих пор табаком пахнут, — Льюис утыкается носом в тонкую шею, проверяет себя на прочность. — Думал, озеро исправит, но не получилось. — Тогда прикасайся ко мне до тех пор, пока я не начну пахнуть тобой. Любовь Вивьен повсюду: в клочках бумаги, в крови, слезах, виниловых пластинках с чердака, выкриках, нечленораздельных предшествиях. Её любовь в проводах, воздухе, которым дышит, в воде, зрачках, нормальных и расширенных, мерзлоте, дыме сгорающих фотографий. Повсюду. И в эту минуту, собираясь крупицами из всех тайников, она превращается в один долгий поцелуй. Разбросанная нежность, словно спрятанная ради безопасности, складывается до своих неописуемых размеров, только бы окатить Льюиса с ног до головы приливом чувств. Он стойко выносит этот резкий удар губами о свои губы, не зная, в какой момент перебрать власть, оказаться настырнее, да и надо ли это? Вивьен не находит, где найти пальцам пристанище, и они собираются в кулаки на талии брата. Ткань футболки мнётся и скукоживается, прямо как девичье бедное сердце. От этого поцелуя дыхание сбивается, остается только стонать в уста, благословляя свинцовые пустоши в просторах болящей груди. Его язык, сквозь зубы, ударяется о твёрдую эмаль, сладко ласкает нёбо, бежит по внутренней стороне щеки. Льюис несчастно мычит. Он не знает, куда девать душу, чтобы она не плакала так при каждом поцелуе. У него внутри всё разрывается оттого, насколько сильно Льюис хочет Вивьен полностью и без остатка и насколько мужественно держится, потому что не может себе это позволить. Тупик. Чёртов гордиев узел тупиков. Юноша гладит её по голове, гладит за ушком, как кошку, а она жмётся к его груди, словно просит: «Согрей, пожалуйста, или просто пусти». Он хочет оставить теплоту своих ладоней на каждом девичьем изгибе, на каждой родинке, каждом маленьком шраме, каждом сантиметре этого хрупкого, исхудавшего тела, покрыть её полностью своим присутствием. И пускай, стирая слой кожи мочалкой, она никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет смыть его полностью. Хоть бери и вырезай ножницами. Вивьен готова лечь под него осенним листом, попавшим в плен врагом, самым чистым существом, взглядом просящим искалечить всё хрустальное и святое, что только есть. Она будет его эхом, отголоском тоски и печали по погибшим когда-то, она будет всем, чем Льюис попросит, только бы он продолжал греть свои губы для неё. Исключительно своей девочке. Льюис касается ног, обхвативших его бёрда, и вода становится невыносимо холодной, но рядом с Вивьен ему так обжигающе жарко, что он не знает, в какую сторону плыть и к какому берегу примчаться, только бы спастись от разрыва миокарды, инфаркта, скорой смерти. Люди умирали от любви, а он никогда не был исключением. — Если ты заболеешь, Вивьен, я себе этого не прощу, — Льюис жмётся лбом ко лбу сестры, и взгляд его, наверно, такой смехотворно пьяный, но главное лишь то, на кого он устремлён. — Я не заболею, но если вдруг, то лечи меня всеми возможными способами. Тёплый чай, малина, суп и, конечно же, поцелуи. Они самые действенные. Боб не то, чтобы злится, но плотно сжимает челюсти, смотря на лужу воды на пороге и двух глупо улыбающихся ребят. Вот, им снова пять и семь, возвращаются после ливня и чихают в свои маленькие ладошки, не обращая внимания на окружающий мир и перешёптываясь о чём-то своём, до жути тайном и очень важном. Он кутает их головы в сухие полотенца, накидывает одно одеяло на двоих, ставит две чашки свежезаваренного какао и собирает руки на груди, стоя перед детьми. Мужчина хмурится, тяжело дышит, а Вивьен и Льюис пожимают плечами, словно ничего страшного не произошло, и откуда вообще вся эта суматоха? Двенадцать лет прошло, а ничего не изменилось. — Дождя, как я погляжу, не было, а вы всё равно — до ниточки, — папа опускается в своё глубокое кресло, на коленях разглаживает вчерашнюю газету, словно больше нечем заняться. — Мы искупались в озере, но это случайно получилось, — Льюис берёт оборону на себя, сильнее укутывая Вивьен в одеяло. На них сухая домашняя одежда и запах друг друга. — Зато Вивьен нарисовала чудесный пейзаж, ты только глянь. Юноша поднимается с дивана, возвращаясь к брошенным на пороге вещам, и разворачивает лист акварельной бумаги, с торжествующим видом протягивая его отцу. И тут даже можно поспорить, у кого гордости за этот кусок искусства больше: у Льюиса или Боба. Мужчина положительно кивает, с хирургической точностью всматриваясь в каждую деталь рисунка, водит пальцами по небу, вздрагивает, словно способен ощутить его. Облака, наверно, и вправду атласные. Отец аккуратно опускает рисунок на столик, чуть дальше от кружек. — Повесим его в гостиной. Это правда чудесно, Вивьен. Впервые твой рисунок настолько, — Боб замолкает, пытаясь подобрать нужные слова, но нет подходящих эпитетов для вещи, в которой заключена человеческая душа или даже больше — вся его суть, — живой. Чем хотите заняться сегодня вечером? — Почитаем? — Вивьен краснеет лицом — симптом комплимента отца — и пытается не улыбаться. — Мы начали вчера «Поющих в терновнике» с Льюисом, и можем продолжить все вместе. — Ох, эгоист Ральф и бедняжка Мэгги. Неси роман, милая. Сегодня у нас книжный вечер. «Откуда у тебя такая власть над моим несуществующим сердцем?»