Остаться в августе

       Беспощадная осень ничего не оставит нетронутым. Головы без шапки, бледные руки, сухие дороги, не по сезону выпавшие заморозки. От неё прячутся и её проклинают, но продолжают собирать йодом окрашенные листья в ладони и выходить из дома ради обжигающего кофе, библиотечной книги и прохожих людей. Порывы ветра так же сильны, как летом на самой вершине холма, но более колкие, будто обиженные, ранят любой неприкрытый участок кожи. Вивьен сидит в беседке без шарфа, как делала всегда, и отчего-то думает, что после такого бунтарства ноября ни разу не болела лишь потому, что природа очень её любит. Несомненно, это ей Льюис нашептал оберегать сестру, и она слушается, повинуется, закапывает нрав так глубоко, как только может, но у девушки всё равно щёки краснеют, руки подрагивают и мурашки бегут вдоль позвоночника. Вивьен указывает карандашом на очередное уравнение, и Мэйсон как-то неловко склоняет голову, чешет затылок, очень боится сказать, что понятия не имеет, как это решать. Кроуфорд смотрит на него таким взглядом, будто говорит: «Ты безнадёжен», — и юноша улыбается, а внутри грызёт себя, ругает. Ему почему-то не хочется её разочаровывать, но на каждом задании только этим и занимается. — Ладно, Мэй, не расстраивайся. У нас ещё есть время подтянуть твои знания, — Вивьен набирает воздуха в лёгкие побольше, складывает силы по крупице в ладони и принимается разъяснять правила решения, прописывать детальный ход действий, словно это не математика, а наступательные боевые действия. — Теперь стало более ясно? Мэйсон кивает неуверенно, берёт карандаш и решает уравнение. Медленно, стирая числа ластиком несколько раз, переписывая условия снова и снова, старается не потерять минусов и не прибавить лишнее число. Он протягивает листок Вивьен, и она понять не может, как похожий на Мэйсона может писать таким аккуратным почерком? Даже грязь от ошибок выглядит слишком уместной, чтобы быть настоящей. Она сверяет число со своим и довольно улыбается, хлопает парня по плечу. — На сегодня всё. Потренируйся дома в решении примеров на этих страницах, — Вивьен нужное обводит красной ручкой. Как же этот цвет ей ненавистен, — и подучи теорию в восьмой главе. Скоро к ней перейдём. — Хорошо, — Мэйсон аккуратно складывает свои вещи в портфель. Вивьен встать хочет, уйти поскорее домой, потому что среда, потому что это её чёртов день, дома, наверно, Льюис готовит какой-то простой пирог и всё равно сжигает кухню дотла, потому что она хочет выпить что-то тёплое, лечь под одеяло и попросить брата заплести ей косы или оставить пару синяков на запястьях. Но Мэйсон обрывает порыв, хватая Кроуфорд за локоть, и девушка невольно опускается на место. Как же больно его пальцы бьют, даже ещё не прикоснувшись, и разве можно при таком простом условии описать, чем оборачивается плоть, когда касание всё же происходит? Вивьен вся сжимается в одну незначительную точку и смотрит на юношу. — Оплата. Лучше дам сейчас, иначе потом забуду. Он роется в своих тетрадях и учебниках в поисках нужного, и вынимает книгу в твёрдом переплёте. Она обёрнута в подарочную упаковку, перевязана атласной летной на подобии тех, кои Вивьен вплетала в волосы. Девушка берёт подарок дрожащими руками и пытается понять: он знает о сегодняшнем празднике или правда заранее платит за эти маленькие дополнительные занятия. — Думаю, она тебе понравится. И, пожалуйста, — Мэйсон стягивает с себя шарф, обматывает им шею Вивьен, старается не касаться кожи холодными пальцами, чтобы не испугать или не поломать. (Она такая хрупкая-хрупкая, а он такой большой и неловкий в пространстве, что до сих пор удивляется, как девушка не сыпется хрусталём по скамейке и полу от его присутствия рядом), — не мёрзни. Шарф можешь не возвращать. Мэйсон уходит быстро, не прощаясь, не предлагая подвезти до дома, и Вивьен остаётся сидеть в ноябре с неубиваемым чувством неловкости, будто они в глупой киношной мелодраме про школьников, обмениваются касаниями, подарками, взглядами, а на выпускном вечере танцуют в обнимку, сбегают до финала и целуются где-то на лавочке. Кроуфорд это не нравится. Она не для фильмов с сопливым сюжетом, не для ломающего кости смущения. Она для того, что появилось ещё до рождения, для того, где не нужно называть своих имён, потому что они заранее известны, где не нужно обмениваться музыкальным вкусом или идти на запланированные по смс свидания. Вивьен для Льюиса. У Мэйсона просто подростковый интерес к тихой девочке из параллели, носящей резинки на правой руке, пахнущей извечно то персиком, то малиной, почти круглой отличницей (история всегда оказывается чем-то печально провальным). Он влюблялся сотни раз на дню, и не только в людей, однако рассказывать не решался. Был поглощён красотой расплывающихся улиц от скорости своего мотоцикла, зимними минус двадцать, совсем обессиленными цветами на клумбе своей соседки и, наверно, небом. Хотел гладить девичьи волосы и терять там пальцы, дышать в открытое декольте, трогать худые коленки. Ещё он любил, когда всё достаётся с трудом, а Вивьен — это правда нечто труднодостижимое, далёкое и почти неуловимое, как бабочки или лепестки вишен ближе к весне. У Мэйсона будто цель — подступиться, привязать и привязаться, а потом от скуки пропасть без вести, перевестись в другую школу, уехать в другую страну вместе с папой и никогда больше не вспоминать ни имён своих любовниц, ни цвета их глаз. Он целовал блондинок за поворотом школы, очень страстно и жадно, до боли, разворачивал к стене брюнеток, брал их грубо, без вопросов. Прекрасный актёр: улыбка в нужном месте, нежные слова. Мэйсон умел быть романтиком, умел быть плохим, загадочным, обессиленным. В множестве масок, надетых ради внимания других, он окончательно потерял себя и теперь не знает, в какую сторону податься, чтобы ответить на один единственный вопрос: «Чего я, чёрт возьми, хочу?» Он замирает каждый раз, когда думает: утром выпить кофе или чай. Не знает, какой дорогой ехать, что съесть на обед, стоит ли покупать майку или лучше рубашку. Мэйсон неприятен, если посмотреть в самую его суть, ужасен и беспощаден, а ещё очень печален, жалок и одинок. Они с Вивьен лицом к лицу виделись лишь три раза: когда он просил о дополнительных занятиях, в понедельник и сегодня, праздничная среда, такая холодная, но до одурманивая приятная. Этих трёх раз хватило, чтобы загореться ею. Сломать невинный румянец, ощутить треск костей. На её руках шрамы от детских падений, и он не устанет повторять, что их слишком мало. Поэтому Мэйсон — не главный герой, не преграда и даже не опасность. Он просто тот, для кого Вивьен станет «временным» человеком, и Кроуфорд не позволит оставить на себе отпечатки его рук. Мальчик поранится об осколки её безразличия и слишком поздно поймёт, что пластыри опять потерял. Любовь у Вивьен затуманивает глаза и разум, а это при всей своей неправильности и глупости, оказывается, спасает. Спасает от неверных влюблённостей в мальчиков с татуированными руками и сигаретой меж бледных губ. Разве может быть иначе? Она не видела его все одиннадцать лет школы, не знала о его существовании, и даже сейчас, сидя плечом к плечу три раза в неделю, вряд ли до конца рассмотрит черты лица. А запах его сигарет всегда можно смыть или заменить. — Не заходи на кухню! Умоляю, просто стой в прихожей. Вивьен даже не успевает сказать выведенное до автоматизма: «Я дома», — замирает под ударами чужого голоса прямо у двери. Она улыбается куда-то в пол, медленно стягивая ботинки с ног, и запах гари едко ранит нос. Напоминает все те праздничные ужины, которые начинались с совместной готовки, а заканчивались полуночным заказом какой-то гадости из китайского ресторанчика. Еда, конечно, приезжала остывшей, и все трое, Льюис, Вивьен и Боб, старались сгладить неудачный ужин удачными разговорами. Девушка отчего-то думает, что сейчас будет так же, но без отца как-то тоскливо, почти до слёз. Она послушно стоит в прихожей, прижимая подаренную книгу к груди, и не снимает с себя более ничего, кроме обуви. Шарф, наверно, стоило сжечь на перекрёстке. Льюис появляется очень смешным, будто ему снова семь, и он мастерит торты из грязи, оттого лицо и руки все перепачканы. Он держит маленький кекс в своих руках так бережно и осторожно, будто прикасается к самой Вивьен, и одна свеча плавится воском. Девушка срывается на смех, и Льюис с наигранной обидой надувает губы. — Не смейся! Тут должен быть пирог и восемнадцать свечей, но что-то пошло не так, — юноша двигается дальше в прихожую, оберегая огонь ладонью, и наигранная обида сменяется истинно человеческой болью. Он видит чужой шарф на её шее, видит подарочную обёрточную бумагу в тонких пальцах. Глупо и по-детски, но Льюис расстраивается. — Я думал, что окажусь первым, кто сделает тебе подарок. Кто такой шустрый? — Дай мне загадать желание, а потом поговорим. Сейчас кекс весь покроется воском, ну же, Льюис! Льюис послушно убирает ладонь, протягивая угощение сестре, и Вивьен закрывает глаза, прося только об одном. Об одном очень личном и тайном, том, что нельзя произносить ни вслух, ни даже в мыслях. Огонь тушится лёгким дыханием. Девушка поднимает на брата такой щенячий взгляд, горящий, и он тут же тухнет, врезаясь в льды арктические. — Это не подарок, это плата за дополнительные уроки. Вместо денег я попросила книгу, — Вивьен складывает свои руки на плечах брата, легонько встряхивая его. Так не хочется в этот день ругаться и ссориться, выяснять то, что неважно, и забывать сделать нечто более значительное. Например, любить друг друга всеми возможными способами, а потом уговаривать стены и небо никому не выдавать секрета. — Не будь таким, пожалуйста. Я так бежала к тебе, что чуть ногу не подвернула. Вивьен в глазах Льюиса совсем не выросла из той девочки, которая собирала цветы в букеты и сушила их на своей стене; которая, из редкой своей неуклюжести, подвергала кожу новым ссадинам, а душу — новым волнениям; которая смотрела почти жалким взглядом на тех, кто ссорился поодаль, будто умоляя своими богами их перестать поднимать тон голоса, бросаться колкими высказываниями и так грубо друг друга калечить. Она — вечная августовская крохотная малышка, облизывающая мороженое, пахнущая соком ягод и сигаретами. (Папа целовал её в лоб прокуренными губами в наступление сумерек, оттого она ими и пропахла, но этот запах особенный и родной, его ни с чем не спутать. Даже не сигаретами пахнет, а просто Бобом). Он смотрит на эти руки, протянутые к своим плечам, на это лицо, искажённое просьбой не ломать красоту дня, не губить её жалкими выходками. Имеет ли Льюис вообще право влезать в это сокровенное? У сестры никогда близких друзей не было, оттого она и сохранилась такой спокойной, молчаливой и мягкой, очень много копила в себе, чтобы однажды кому-то особенному вывалить всё под ноги и попросить быть аккуратным с каждой деталью. Льюису до изнеможения хочется быть тем самым, вот он и боится, что место его займёт кто-то другой. Девочка с курчавыми волосами, чей оттенок помады Вивьен всегда нравился, профессор по истории, уговаривающий на репетиторство, парень с руками в чернилах и отцовским байком на парковке школы. Все не такие, неправильные, они не знают, как с ней обращаться, а для того, чтобы научить, и года не хватит. Льюис больше всего боится, что Вивьен очень ранят куда-то в районе сердца, и он не сможет найти способов, как его вылечить. Его ладони, тёплые и впервые удивительно мягкие, ложатся поверх рук девушки, окольцовывают пальцами запястья и убирают их со своих плеч. Юноша смотрит в её глаза, такие чудесные при свете тусклой лампы, на эти щёки, румяные от наступающих морозов, на эти губы, плотно сжатые и до того розовые, что невольно гадаешь, какого они вкуса на этот раз. Льюис мягко целует каждую костяшку девичьих рук, прикасается к фалангам, тонкости аквамариновых вен. Он целует её линии на ладони, подушечки, дышит и обжигает пуще летнего солнца в зените. Но Вивьен не больно, и она вопрошает больше, больше, больше. Больше. — Было бы очень здорово, если бы ты прямо сейчас меня поцеловал, а потом долго гладил по голове и накрывал одеялом, чтобы согреть или спрятать от мира. От всего мира, — голос её такой нежный и непростительно робкий, что у Льюиса нутро сжимается. Он не может ей противостоять, отрицательно качать головой, уходить, когда сестра смотрит даже не жалобно, но так преданно и мягко, словно касается. Юноша наклоняется, целуя всё ещё холодную щёку, целует её висок, лоб, уголок губ с такой медлительностью, так нерасторопно, дышит совсем мягко, судорожно, только бы не ранить кожи, не обжечь. Она закрывает глаза, пытается как-то запомнить, чем ощущается эта близость, но каждое отдаление уст брата, необходимое для перехода к другим сантиметрам лица, превращает предыдущую во вчерашний сон, туманный, обрывистый, трудный для вспоминания. Вивьен впервые признаётся самой себе, что хочет большего. Чтобы Льюис часами ударялся губами об её губы, чтобы сжимал запястья с силой, царапал лопатки и впалый живот, пробирался пальцами под рёбра. И она просит об этом. Не словом, а своими ладонями на его плечах и вздохом, настолько тяжёлым, что ни свинец, ни железо, а хуже, намного хуже. У влюблённых все чувства обострены до предела, и ни одна трагедия не будет такой же серьёзной и всеразрушающей, как отсутствие той силы поцелуя, коей безудержно хочется. Первое, от чего Вивьен избавляется с помощью рук Льюиса — омерзительно колючий шарф, второе — лёгкая, не для нынешней погоды куртка, третье — присутствие у входной двери. Они поднимаются по ступенькам деревянной лестницы, держась за руки, и молчат, боясь лишний звук издать, потревожить спокойствие стен, висящих картин, собирающих пыл ваз. И, открывая дверь комнаты, они не распускают сплетение пальцев. Так и идут к девичьей кровати, ложатся на неё. Вивьен — по-глупому в уличной одежде, провонявшейся школьной столовой рубашке и собравших все лужи города джинсах, Льюис — привычно во всём домашнем, своей огромной майке и отцовских пижамных штанах. Юница смотрит в потолок, изучая тени, ложащиеся от желтовато-зелёного света ночника, а брат — на неё. Пылающий румянец, подкрученные ресницы, родинка у брови. Вивьен нарушает молчание первой, и пока она совершает этот страшный грех, за который не прощают и не милуют, Льюис гладит её макушку, как девушка и просила. — Как думаешь, у этого дома есть история? Уходящая в века, — ей почти грустно, но ладонь у брата такая тёплая, и она чувствует себя кошкой. Послушной и наглой немного. Тереться о него мордочкой и мурчать от удовольствия, ходить по клавиатуре и кушать из его тарелки, пока не смотрит. — У Дрохеды в книге она была, но закончилась на Мэгги, и это немного грустно. — Не думаю, что этому месту более ста лет, но земле — много, много больше. Суть не в фундаменте, а людях, лютик. Здесь ругались, возможно, даже убивали, любили друг друга. Но знаешь, — Льюис с видом обиженным и оскорблённым убирает руку от головы сестры, подпирая ею висок, — очень грубо с твой стороны было рассказать мне эту деталь о Дрохеде. Мы и половины не прочитали, а ты уже говоришь о подобных поворотах. Вивьен испуганно зажимает рот рукой, понимая свою ошибку, и почти смеётся с этой глупости: и вправду, стоило молчать. Льюис тянется к девичьему лицу, целуя костяшки, потому что до губ не добраться, и громко цокает, валясь обратно на подушку. Они вновь молчат. Льюис думает о Дрохеде и своём доме, о семьях, живших тут, о маме, бабушках и дедушках, о войнах, может быть, уничтожившись немало жизней. Вивьен думает примерно о том же, но ещё умудряется видеть лик брата и строить план того, под каким углом к нему прикоснуться, чтобы Льюис понял, чего именно она хочет. Хочешь получить что-то — красиво манипулируй. Девушка перебрасывает свою ногу, опускаясь на чужие бёдра. Это движение (и все ему сопутствующие: подняться на локтях, упереться в чужую грудь, выгнуть спину) не было небрежным или напрасным. Вивьен сидит так плотно, напрягая колени, что Льюис смешивает любопытство и интерес, не смея прикасаться к сестре, пока та не попросит хотя бы взглядом. Он не моргает, и девушка хочет сквозь землю провалиться от того, каким разъедающим блеском горят его зрачки, как ухмылка начинает вырисовываться, медленно, что перемену замечаешь только тогда, когда довольная гримаса окончательно сформируется. Вивьен снова краснеет, как делает это на морозном воздухе —щеками и носом, стискивает хлопок майки пальцами, пытаясь не переубедить себя, не растерять уверенность бисером по полу. Одна или вторая секунда ожидания чего-нибудь с его стороны, и она ударит себя с воинственной силой, обругает и сбежит. — Юная леди, — Льюис говорит мягко и с насмешкой, и Вивьен уже не знает: она всё же ударит себя или брата за подобный тон. Он прижимает ладонь к выгнутой пояснице, поднимается и обволакивает лицо напротив дыханием, улыбается прямо в губы и высчитывает примерное количество миллиметров, отделяющих их от соприкосновения, — я не намного удобнее кровати, на которой ты лежала. Вивьен закатывает глаза, как нечто высокомерное и себялюбивое (откуда она только набралась подобного?), и силится перелечь обратно, воспитать в себе злобу, игнорировать Льюиса днями и иметь отвагу даже не смотреть в его сторону, но любые помыслы и телодвижения обрываются резкостью юноши. Он хватается за чужую талию, не позволяя слезть с себя, собирает в охапку девичьи руки за её спиной и стискивает их так, что не вырваться, не пошевелиться. Вивьен успевает выдать только кроткий звук своей огромной тирады и оказывается безмолвной в настырном, жадном, почти болезненном поцелуе. Без подготовки, без нежности и прелюдий, Льюис целует грубо, проникает влажным языком, сталкивается с девичьим, задевает верхнюю губу, ряд зубов. У неё мурашки по коже и полное беспамятство. На второй план уходит всё: домашняя работа, дополнительные задания для Мэйсона, холод улицы, грязная кухня, обиды и детские страхи. Остаётся только Льюис и этот его жар, власть над ситуацией и её бедным телом. Юноша переворачивает сестру на спину, не позволяя её ногам сползти со своих бёдер, куда-то в ухо шепчет просьбу сцепить щиколотки на копчике, хаотично и без какой-либо системы обрывает поцелуй, примыкая то к щекам, то к шее, то к самой первой пуговице. Вивьен поёт ему стоном, даже не голосом, давит лопатки остатками мужества, будто просит: «Господи, прижмись ко мне крепче». Льюис избавляет сестру от рубашки, себя — от майки. Вивьен видела его таким летом, когда он копал землю, собирал яблоки или ягоды, оставляя футболки на какой-то из веток. Она помнит каждый мускул, каждый изгиб, каждую родинку, пусть сейчас и не может чётче рассмотреть из-за полумрака. Девушка норовит ускользнуть в пелену закрытых век и ощущать только прикосновения, но закрыть глаза непозволительно: необходимо смотреть хотя бы на линию его нагих плеч и свет глаз, изредка поднимаемых. Она выпивает до дна каждый влюблённых взгляд и дарит себя шёпотом, хранящим больше тайн, чем древние книги в кожаных переплётах. Льюис одной рукой упирается в подушку у сестринской головы, и младшая трогает, находит выступающие костяшки и вздутые вены, бугорок на запястье, синеватые линии, стремящиеся выбиться из-под кожи и обмотать свои нити вокруг её тонкой шеи. Воздух в комнате непростительно обжигающий, а юноша такой горячий, что ситуация смертельно усугубляется. Вивьен критически не хватает кислорода, а Льюис рвётся к устам, заполняет собой все её пустоты души и смотрит, как девочка под его телом изгибается, как рвётся тазом чуть вверх, будоража сознание. Одежда утопает в темноте пола, а они нагие, красивые и влюблённые, что хочется падать с восьмого этажа или биться в истерике под разъедающих гранж. Льюис целует вздымающуюся грудь, приникает языком к ореолам, ползёт ниже, целует пространство плоти меж рёбер, согревает волнами идущий живот. Боже, как же Вивьен совершена, как недолюблена им, как жадна она до поцелуев и как голодна по юноше, иначе не объяснить каждую её кошачью повадку, каждый стон, срываемый в ночь, каждую попытку поторопиться. Кроуфорд будто молит, чтобы её взяли быстро и без промедления, а Льюис знает, что это дело пагубное. Оттягивает, ждёт, жмёт руками девичьи бёдра в матрас и требует довериться. Впервые ему нужно требовать подобного. Вивьен кричит непристойно, когда голова Льюиса прячется меж её ног. Он целует нежно, языком касается лона. Юноша смотрит предостерегающе, и она прижимает ладонь ко рту, откидываясь на подушку и полностью расслабляя тело. Этого самообладания хватило ненадолго: Льюису просто потребовалось совершить желаемое, чтобы Вивьен, кусая пальцы и прожёвывая звуки, задрожала, вцепилась свободными пальцами в простынь кровати и извивалась. Слишком легко понять, как девушка хочет, чтобы её любили, и Льюис считывает всё, каждое вздрагивание, каждый стон, каждый выгиб спины и напряжение её ног у своей головы. Сменяя язык на согретые пальцы, он влажными губами приникает к острым коленям, икрам, внутренней стороне бедра, имея лишь одну цель: попробовать на вкус всю Вивьен. Как от этого удержаться, когда она такая сладкая? Слаще малины, яблок, винограда и даже клубничного джема. Он всю жизнь посвятит, чтобы на смертном одре без единого промедления вспоминать все маленькие шрамы до единого, каждую угловатость. — Пожалуйста, — уставшее, даже не Льюису, а куда-то вверх, дальше потолка и крыши. Просьба, формальность, чтобы юноша знал, что здесь нет остановок и отказов, что здесь его желают. Вивьен просто кажется, что если этого прямо сейчас не произойдёт, то она умрёт от жажды и ожидания, а ему, наверно, меньше всего на свете хочется, чтобы она погибла по его вине. Отданные небу на растерзание, они сливаются воедино, медлительно, словно вновь пробуя друг друга. Льюис видит её глаза, исполосанные лезвием света, и так сильно, до скрежета в зубах, хочет о них порезаться. Вивьен — всё то, что юноша может пережить заново и ни секундой не разочароваться в существовании. Он движется медленно, гладя чужую голову, большим пальцем задевая тёплую скулу, рвано дыша в шею и чрезмерно часто спрашивая, всё ли в порядке. Льюис уничтожит себя, если причинит ей боль, и будет долго ругаться, если Вивьен эту самую боль от него скроет. Но она будто не слышит ничего. Девушка срывается, пытаясь не кричать его имя, оказывается громкой. Улыбается оскалом, признаётся в любви (впервые прямым текстом, без метафор и сравнений, просто «люблю тебя» на всякий случай, чтобы знал) и, перенимая власть на себя, указывает хрипло и ломко. Глубже. Быстрее. Льюис, не прерываясь, не останавливая Вивьен, словно просто даря очередное касание, переворачивается на спину, позволяя сестре делать то, что и как она захочет. — Упирайся в мои руки, лютик, и не бойся. Её ладони упираются в ладони брата, и линии пазлами складываются. Она, столь уверенная в своих действиях, насаживается на член, опрокидывает голову назад, и они плавят воздух. Вивьен чувствует, как растекается и подвергается риску. Льюис, безусловно, чудесен, но девушка впервые готова поспорить, что чуточку лучше прямо сейчас. Обнажённая, нежная и своевольная, отнимающая право на пререкания, берущая всё в свои руки, знающая, чего хочет, и, безусловно, добивающаяся этого. Кроуфорд понятия не имеет, откуда у неё всё этого, да и ей нет дела, пока можно скользить по его теплу, выстанывая имя (одно-единственное) вслух, и изредка, из-под пелены глаз, замечать, насколько он очарован такой Вивьен. Он может силой своих рук переломать несколько костей за один счёт, но она целую армию с ног повалит, если захочет. В юноше заключено безумное количество стойкости, и она ломается, когда Вивьен зовёт его на пороге оргазма и, вместо того, чтобы держаться за руки, царапает его грудь и живот. Она сдаётся быстрее, судорожно дрожа, вонзаясь пальцами в кожу брата. Между ними может не быть расстояния в слиянии тел, но самый интимный момент — протяжённость минут, в которую вмещаются пересечения взглядов. Льюис очередной раз видит переливы её неземных глаз. Им нужно будет как можно быстрее залечить гематомы и выстирать простыни. — Моя любовь к тебе размером в сто квадратных тысячелетий, — Вивьен лежит на его груди, забыв одеться, и Льюис заботливо накрывает чужие плечи одеялом, чтобы не простыла, чтобы спряталась от мира. С этим желанием девушки он немного запоздал, а она и забыла уже. Вивьен молода и глупа до настоящих чувств. Льюис целует сестру в лоб, поднимаясь с кровати и делая несколько шагов до подоконника. Он хватает маленький картонный конвертик, протягивая его девушке, и вновь ложится, боясь холода и долгого отсутствия рядом с Вивьен. — Я опоздал с подарком. Он маленький и не очень дорогой, но всё же. Девушка медленно раскрывает конверт и думает, что, наверно, её улыбка сейчас — самое глупое, что можно только изобразить. Такая широкая, почти переходящая в смех, без злобы и издевательств. У неё для Льюиса может быть только любовь и благодарность. Пальцы хватаются за серебряную цепочку, медленно тянут её вверх, дальше от недр картона, и глаза, привыкшие к неяркому свету комнаты, хватаются за медальон. Самодельный. Прозрачный овал смолы, а в ней — высушенные головки лютиков, собранные, наверно, этим летом, где-то между июлем и августом. Вивьен кладёт украшение в ладонь, рассматривая шесть маленьких цветочков ближе, и пытается не плакать. Но в ней стойкости не так много, как в Льюисе. Юноша мягко забирает подарок из чужих рук, нерасторопно надевая его на шею, целует один из позвонков, лопатку, мокрую дорожку на правой щеке и обнимает. Они засыпают сердцем к сердцу. Льюис даже во сне видит, что поступает неправильно, что они, при отсутствии пошлости, не смогут оправдать своих чувств, не смогут выжить под натиском здравого смысла. Какими они будут через два года? А десять лет? И будут ли вообще? Красивое сплетение двух жизней и, как неизбежность, печальное: небо не выдерживает — плачет.