Остаться в августе

       — Ты идиот, Мэйсон, это всё, что я могу сказать, — Сэмюель упирается спиной в стену, водя носком по трещинам на асфальте, и смотрит на одноклассника с выпаянной поколениями ненавистью. Если честно, в Мэйсоне ему не нравится всё от начала и до самого конца: идея его рождения, принципы существования, стиль, глупые татуировки, страсть к отцовскому алкоголю и чужим сердцам. Вернее, к их уничтожению. Сэмюель ближе к святости, в нём много человеческого, слишком здравого и серьёзного. Мэйсон бы часами мог рассказывать, за что презирает друга, и эти два мальчика, один из стали, второй — наполовину хрусталь, всё равно сидят за одной партой, хотя в школу одной дорогой, жмут друг другу в руки и лечат каждую неправильную мысль. — Тебе не хватило Разоманды? Или Виктории? Эта Кроуфорд не то, что слишком правильная для твоего внимания, ты просто не можешь тратить своё время на столь серых особ. Пресных. Сэмюель увидел Вивьен в тот момент, когда Мэйсон после второго дополнительного занятия указал на неё пальцем, и первое впечатление так плотно въелось в его мозг, что никакие приукрашивания друга не могут его изменить. Он видит в ней девочку, смотрящую одну и ту же передачу по телевизору, покупающую продукты строго по списку карандашом, заплетающую косы только по вторникам и пьющую чай без сахара, потому что в какой-то скучной статье сказали, что сахар вреден. Мэйсон таких деталей не замечал. Он видел ухоженность волос, острые углы коленей, ресницы без туши (глаза созданы для того, чтобы смотреть, а не выглядеть), не выстирываемое пятно на воротнике рубашки и слишком тонкие запястья. Перечень фактов, единцы реальности, даже не целостная картина, и нет ни чувства эстетики, ни восхищения. Просто красиво. Просто хочется. Ломать сросшиеся кости, наносить шрамы и повторять, как их из раза в раз мало. Мэйсон насмотрелся физических пыток и понял, что морально уничтожать веселее и интереснее. И плевать, если для этого придётся учить формулы наизусть и выполнять дополнительные занятия с учётом того, что это единственное, на что ему хватает сил. Мэйсон тушит сигарету о стену, сверяясь со временем. До первого урока ещё двадцать минут и около десяти фраз Сэмюеля о том, как всё неправильно, отвратительно и по-детски смехотворно, что у Мэйсона — максимализм и наотрез отшибленные мозги, что лучше бы он разбился на байке в ту ночь, когда после ссоры с отцом бежал к нему домой. Подошвой кед мальчик с чернилами выше локтя пинает камень. В детстве такими он кидался в птиц, и они ему однажды отплатят. — Я бы потратил все деньги своей семьи, чтобы вылечить твои мозги, но это не поможет. Твой взгляд становится таким тупым, когда ты на неё смотришь. Льюис проводит Вивьен до школы привычной дорогой, но не держа за руку, смотря под ноги чаще, чем на небо, и почти не дыша. Погода слишком тёплая для ноября, но он всё равно носит шарф, а Вивьен глупо улыбается, смотря на юношу исподтишка, кусает пересохшие губы и хочет что-то сказать, но всё не находит слов. Они лишние, — и такие просящиеся. Поэтому она только смеётся, выпуская хотя бы звук, и пожимает плечами в ответ на чужой удивлённый взгляд. Сегодня она шёлк и август, мёд и солнце, в его огромной рубашке, заправленной на скорую руку. Вивьен глупо уверена, что пока она в одежде Льюиса, то неизменно будет и в его голове. Листья хрустят под ногами, а Мэйсон глядит так прожигающе сквозь эти ничтожные метры, что девушка замирает, каменное возведение, пугается. Он смотрит так, словно знает всё, и Льюис, ища глазами причину внезапной остановки, дёргает сестру за плечо. — Это тот неудавшийся математик? — Да. — У тебя с ним какие-то проблемы? — Нет. — Тогда что за ступор? — Льюис перекрывает вид, становясь спиной к Мэйсону, и, хватаясь пальцами за подбородок Вивьен, насильно заставляет посмотреть в свои глаза. Юноша пытается выстоять перед тем, как она на него смотрит, но проверка на прочность оказывается сотой неудавшейся. Губы прижимаются к девичьему лбу. Она хочет домой, но как туда попасть, если для этого нужно сперва разорвать плоть, а потом как-то вместить весь свой рост в пространство меж рёбрами? Льюис ей такого издевательства не простит. — Ты всего мира сильней, помнишь? — Мне почему-то кажется, что он всё-всё знает, и если подойдёт, то после «привет» обязательно спросит про тебя, а я не сдержусь и скажу, что чувствую, вот тогда мне придёт конец. И весь этот мир, которого я сильней, плашмя прижмёт меня к земле. Льюис сам себе клялся, что убьёт каждого, кто причинит Вивьен боль, но он, шепча эти по-детски глупые слова никогда не думал о том, что постепенно источником этой боли и станет. Очень медленно, с такой осторожностью, что не замечаешь по началу, а потом один маленький шаг — и пик, та самая вершина, которая кости ломает и калечит нещадно. И всё же, сколько нужно зёрен, чтобы их сумма стала кучей? Юноша смотрит на сестру то ли несколько секунд, то ли минуту, и не знает, как дышать правильно, потому взгляд, который Вивьен поднимает на него в ответ, слишком, до жути красноречив. Мэйсон ничего о них не знает, это факт, а страх девичий — паранойя, вполне естественная под таким грохотом неба. Но что, если бы он знал? Если бы правда догадывался, что сплетение их пальцев по пути в школу далеко не оставшаяся с детства привычка быть друг у друга мысленно и телесно? Если бы он знал, что подарок остался неразвёрнутым лежать где-то между стен их тёплого дома, пока сами они изучали тела поцелуями и никак не могли понять: разве могут силуэты быть построены по строго подходящим друг другу параметрам? Льюису стоило думать изначально о всех рисках. И он отступает назад. Один шаг, такой маленький, но Вивьен становится страшно: ощущаются эти сантиметры тысячами световых лет. Льюис пожимает плечами и улыбается, но улыбка эта такая вымученная и виноватая, что девушке становится больно, и она отворачивается. Он хватает сестру за запястье и утягивает к крыльцу школы, прямо к тому месту, в котором Мэйсон пытается не кривится от жгущей пальцы второй сигареты, а Сэмюель, прижавшийся к стене спиной, выставляет на всеобщее обозрение оскал вместо того, чтобы хищником его спрятать. — Вот увидишь, он ничего не знает, даже не подозревает, — Льюис шепчет, смотря прямо перед собой, и, прекращая обращаться к сестре, замолкает, протягивая Мэйсону ладонь для рукопожатия. Пальцы его левой руки по-прежнему покоятся на девичьем запястье. — Здравствуй, Мэйсон. Я — Льюис, брат Вивьен. Она рассказывала о твои успехах в математике, а мне хотелось лично познакомиться с новым другом сестрёнки. Льюис говорит уверенно, будто отстраняется от Вивьен толстой-толстой бетонной стеной. Её птичье сердце сжимается. Она мягко, стараясь никого, кроме себя, не повредить, высвобождается из хватки. За этот смелый жест оказывается избитой сияющим взором брата. Ехидный, играющий, заставляющий дрожащим листом стелиться где-то у дороги и кричать, что не упала, а просто обнимает асфальт руками. Льюис — дикие птицы, Вивьен — маленькая, декоративная, выращенная в специальных условиях для человеческого любования. Она только сейчас понимает, что разрушить до основания её очень легко. Лучше бы он говорил с Мэйсоном, не забывая о нежности при упоминании её имени, но он не говорит, а будто тысячи колотых и ножевых — прямо в спину. Вивьен не знала, что, складывая буквы своего имени с такой интонацией, нечаянно можно порезать пальцы. Мэйсон тушит окурок, пожимает протянутую руку с силой, но её всё равно оказывается недостаточно, чтобы превзойти Льюиса. Школьник — маленький щенок на фоне этого рослого паренька. Сэмюель уже не улыбается. Кроуфорд переводит на него взгляд, забывая о брате и своём ученике. Он же смотрит на девушку в упор. Вивьен наклоняет голову на бок, пытается вспомнить, где видела его раньше, забывая смутиться или опять испугаться. От размышлений и чужого светлого, почти ангельского лица, отрывает голос Мэйсона. Впервые она слышит, как он пытается дрожь затмить своей наигранной подростковой смелостью. Играет взрослого, и от этого хочется засмеяться до полуобморочного состояния. — Приятно познакомиться, Льюис. Рад, что Вивьен говорит о моих успехах. — он отпускает руку, пряча её в карман, и поднимает голову, чтобы лицом к лицу. — Теперь я понимаю, почему она такая тихая и скромная. Когда есть такой брат-защитник, простительно быть слабой. Ну, Льюис Кроуфорд, был рад тебя видеть воочию. Бывай. Мэйсон хлопает Льюиса по плечу, словно старого приятеля, и даже не уходит, а сбегает, настолько его внезапная отлучка кажется неуместной, неловкой и забавной. Юноша поворачивается к Вивьен, пожимая плечами, и даже не одаривает школьника у стены хотя бы секундным вниманием. Он целует сестру в лоб, бросает пару фраз, мол, не забудь об обеде, меньше волнуйся по всяким пустякам, задерживается, чтобы подольше разглядеть смущённое девичье лицо и пропадает за поворотом. Вивьен поворачивается к Сэмюелю так, будто ждёт от него хотя бы слова. Он должен что-то сказать. Обязательно должен. Ну не могут люди молча уйти после такого пристального взгляда даже не на, а через и сквозь. Сэмюелю есть, что ей поведать, но вот его вечная дилемма — быть или не быть? Произнести то, что хочется? И если он сделает это, то каков будет итог? Он так искренне хочет быть полезным, важным и правым, что порою, обдумывая всю необходимость своего мнения, теряет то время, в котором слова были бы уместны. Но Вивьен чувствует: уйти прямо сейчас — ошибка. И она предоставляет школьнику столько времени, сколько нужно. Во второй раз за всю свою жизнь Вивьен опаздывает на первый урок. — Знаешь, в чём твоя главная проблема? — её рвёт изнутри, потому что голос у Сэма глухой, тихий и приятный, будто не говорит, а читает стих, и весь мир на мгновение замирает. Он выглядит слишком идеально, его будто небесные существа создавали из всего самого светлого, чистого и прекрасного. Вивьен же создали обычные люди в порыве любви. От этого, наверно, в ней больше человеческого. — Ты слишком всему доверяешь. Тебе тыкают пальцем: «Вот, тут капкан», и ты намеренно туда ступаешь. И вместо того, чтобы кричать о помощи, шепчешь: «Спасибо», — Вивьен ответить нечего, да и незачем. Она знает, от неё не ждут ни ответного диалога, ни согласия или опровержения. Сэмюель просто поёт панихиду, а Кроуфорд внимает. — Такие как ты, сухие, пресные, скучные и ничем не цепляющие, обычно имеют скудный опыт в общении с людьми. Так вот, Мэйсон — вовсе не тот урок, который тебе нужен. Не растрачивай моего друга зря, да и себя сбереги для лучших связей, ладно? «Ничем не цепляющие». Юноша оступился, говоря это, потому что солгал. Зачем тогда так долго смотреть, разглядывать черты её лица? Зачем ему показывать на приближающийся овраг и спасать от падения? Он так и не признается ни себе, ни кому-либо ещё, что маленькие напутствие — даже не жалость, а стремление сохранить то чистое, девственное и нетронутое, что Мэйсон столь сильно хочет сломать. Это разрушить может кто угодно, но не он и не теми методами, к которым привык прибегать в своей отточенной до убийственного манере. Вивьен смотрит, как парень отрывается от стены, поправляет пиджак и уходит, не задевая плечом, никак не прикасаясь, но заставляя поток воздуха ударить лицо. Запах шалфея и чего-то ещё, более сладкого, трудно различимого. Разве математика была капканом? Изначально или только со временем в него превратилась? И как ей, взявшей на себя это обязательство — позволить Мэйсону выпуститься хорошистом, — отказаться от него? Это будет неправильно, глупо и слишком легкомысленно. На неё положились. Она обязана выстоять, довести до конца и оказаться не тронутой. Ни чужими поступками, ни чужими словами, ни чужими взглядами. Спотыкаться, но не падать. И никогда не смотреть в ту сторону, в которую устремляется чей-то дрожащий указательный палец. Вивьен хочет обратно к отцу, в его массивные руки, бесконечные рассказы о поездках. Хочет скушать приготовленную им еду, помочь убрать опавшие листья в саду и никогда больше не думать о чём-то постороннем. Или обратно в свои пять, когда небо над головой было бескрайнее, и ноги, испачканные в земле, — лучшее завершение тёплого дня. Туда, где она могла чувствовать что угодно и не задумываться о том, насколько эти настроения души уместные, какие у них названия и почему они так ранят. Боль в детстве быстро лечилась апельсиновым вареньем. С возрастом магическая сила обычных предметов пропадает, потому что мы каменеем. Становимся мраморным возведением. Нас всё это время строили в тридцать метров высотой, чтобы потом разрушить. Вивьен хочет игнорировать, но не может не замечать, как основания её хрупко дрожит. Падение неизбежно. Кроуфорд совсем не спешит домой: Льюис, несомненно, вернётся много позже, а до приезда папы больше суток. Ей делать там абсолютно нечего. Наточенным карандашом она что-то старательно переписывает из книги в конспект, кусая в размышлении губы. Формулы и запятые, забытые плюсы и минусы, перечёркнутые цифры после равно и заново решённые примеры. Казалось, что нет в мире того, с чем Вивьен не способна справиться, но новая домашняя работа — непосильная. Со звёздочкой. Она набирает воздуха в лёгкие как можно глубже, закрывает на три секунды глаза и раскрывает их, пытаясь посмотреть на задание под новым углом. Это как малину собирать. Всегда нужно наклониться ниже и поискать тщательнее. Жаль, что не со всем можно справиться так же легко и просто. Луч солнца приятно жжёт мизинец левой руки, и девушка отрывается от задания, возвращаясь к реальности, тут же замирает. Чей-то силуэт, громоздкий, за три счёта съедает неуловимую линию света, и Вивьен становится очень жаль это маленькое существо. Вновь холодно, и солнце не может пробиться через человеческое тело, чтобы согреть хотя бы сантиметр кожи Кроуфорд. Она поворачивается назад, смотрит отстранённо, слишком безразлично, и отворачивается. — Сегодня нет дополнительных, — Вивьен говорит формально, строго, выстраивая сотни препятствий к себе, чтобы никто не мог пройти через них и остаться живым. Мэйсона это даже ранит, но слегла. От таких царапин обычно избавляются быстро. Он садится рядом, закидывая ногу на ногу, и оценивающим взглядом анализирует чужой почерк на расчерченных страницах. — Знаю. У тебя, вижу, тоже проблемы с математикой есть. И как только получается учить меня? — У тебя программа для пятиклашек. Я тут, между прочим, серьёзные взрослые уравнения решаю, — Вивьен очень хочется звучать с юмором, нежно, но получается излишне грубо, настолько, что даже у Мэйсона ничего в ответ на это не находится. Она просто ловит на себе его растерянный взор, не выдерживает и опускает голову к груди. Сердце бешено стучит. — Ладно, грубиянка, предложение у меня к тебе есть. Не хочешь сходить со мной куда-то на выходных? Кино, кафе, бар. Куда пожелаешь. Вивьен знает: ей стоило удивиться, но она и бровью не ведёт. Будто готовилась к этому диалогу всю свою сознательную жизнь, чтобы глухо, еле слышимо отказать. — Почему нет? Боишься меня? Она смотрит на него исподтишка, задержав дыхание. Мэйсон — не июньская гроза, не ночной полумрак. Он не вызывает страха, но именно сейчас отдалиться, сесть в другой конец скамейки или вовсе сбежать кажется самым выигрышным вариантом. Вивьен сковывается и не делает ничего из запланированного. Может, им правда стоит пойти куда-то вместе. Просидеть три часа в кафе, слушая попсовую музыку на фоне, попивая горячий шоколад и закусывая всё это круассаном. Или в бар, чтобы на фоне полупьяные и юные танцевали, целовались где-то в углах, а они бы пили (Мэйсон, конечно, алкоголь, а Вивьен кока-колу или любую другую до жути сладкую газировку), обсуждали неистовую ересь и смеялись невпопад, там где надо и нет. Но ничего из этого не выйдет. Слова Сэмюеля на подкорках памяти стучат металлически и тяжело, отягощают голову, перестраивают девичьи механизмы, и все ранее построенные по схеме болтики для Мэйсона то падают, то перестают работать, меняются местами. Тихий скрежет сменяется на гулкий, громкий, тот самый, который не даёт уснуть даже находясь за четырьмя стенами. У Вивьен нет доказательств того, что Сэм прав, но ей так не хочется изменять своему внутреннему чутью. Оставшись с ним где-то за пределами школы, оказавшись один на один, среди шумного города, она не сможет вернуться домой прежней. Как сейчас видит: её растерзают, и всё выпаянное годами в ней навсегда канет в лету. Кроуфорд не спеша кладёт свои вещи в портфель, загибая страницу учебника, пряча карандаш в раскрытый пенал, и поднимается с места. — Я просто не хочу. Давай не выходить за рамки дополнительных занятий, ладно? Мэйсону не нужно много отказов от Вивьен, чтобы понять: эта особа не сломается, не поддастся и не проиграет. Порою хватает лишь взгляда. А Сэм был прав изначально. С ней ничего не выйдет. То самое, к чему он хочет прикоснуться и вывернуть это наизнанку, изглодать и выкинуть, так прочно в ней засело, что хоть ножницами вырезай — всё равно потом обратно притянется. Значит, его время правда потрачено было зря. Все его недо-улыбки, комплименты, ночные попытки разобрать математику и вызвать восхищение успехами, та чёртова книга, купленная на карманные деньги и, видимо, так и не раскрытая. Всё, абсолютно всё сделано было зря. В нём просыпается злоба и ненависть, которую парень так тщательно пытался глушить перед Вивьен. Он поднимается вслед за ней, тем самым заставляя возвыситься, оказаться ближе, лицом к лицу. Зрачки — дикие звери в оковах карей радужки, мечутся от одного угла к другому и пытаются вырываться на свободу. Вивьен вспоминает, что он — не гроза и не темнота, тут нечего бояться, и не отступает ни на шаг, мужественно выдерживая эти порывы в свою сторону. Мэйсон совершает дерзкий жест, хватаясь за тонкую девичью руку и притягивая её к себе. Молниеносно и резко, что не остаётся даже времени осознать. — Ты думаешь, мне эта математика так сильно нужна? — Мэйсон шепчет хрипло, почти с угрозой, а пальцы его так сильно вдавливаются в кожу, что Вивьен боится за возможные синяки и перспективу стать старой заранее. Он видит испуг, и, что самое отвратительное: это его не останавливает. Девушку хочется придушить и толкнуть куда-то в сторону, разбить ей колени об асфальт и оставить пару шрамов укусами, но какое-никакое самообладание ещё есть, поэтому всё самое жестокое Мэйсон заменяет хватаем подбородка пальцами, чтобы голову чужую повыше поднять, дать свету открыть то, что Вивьен, вероятно, пытается скрыть. Дышать легче не стало. — Мне от экзаменов ни жарко ни холодно, и университет — последняя вещь, о которой я волнуюсь. Такая вся из себя нежная и аккуратная, не тратишь больше десяти слов в день, кушаешь по половинке булочки и тихо получаешь знания в библиотеках каждый вечер, да? Наш маленький гений, вундеркинд, пример своего класса, а то и всей школы. Знаешь, что из себя обычно представляют такие девочки? Она сегодня изрядно устала от вопросов, да и день изначально задался неправильно, дал сбой где-то ближе к рассвету. Вивьен стискивает руки в кулаки, словно может дать сдачи, словно никогда не терпела, была сильной и смелой, способной саму себя защитить если не голосом, то хотя бы силой. Но она никогда такой не была. Ни разу. Принимала, а потом отпускала, потому что порою простить и забыть — некая форма заботы о себе. Мэйсон, как бы намекая на верный ответ, отпускает подбородок, спускает свою ладонь куда-то на бёдра. Чистой воды домогательство, на грани с насилием. Вивьен рефлекторно двигается, отшагивает назад, и тут же оказывается вновь притянутой. Теперь — вдвое ближе, хотя тогда казалось, что ближе некуда. Юноша даёт понять: орать не стоит, а Кроуфорд и не смогла бы — все возможные звуки застряли в горле, дерут его там, калечат и уродуют. — А ты у нас исключение, конечно-конечно. Никаких прогулок с мальчиками, комендантский час дома, книжки и всё такое. Неужели я ошибся изначально? Давай, Вивьен, сходим в бар, ты накидаешься, попросишь подвести тебя до дома, маршрут изменится в мою комнату. И дальше по классике. Вивьен не может объяснить почему, но она смеётся. Громко, прямо в лицо, заливисто и чисто, как смеются дети, пытаясь поймать прозорливых птиц в свои маленькие бледные ладони. Эта реакция будто бьёт юношу по самому нежному и незажившему: хватка на бедре ослабевает, и девушка с той же пылкостью, с которой была взята, откидывает чужие руки от себя. — Давай больше никогда не пересекаться, Мэйсон, — Кроуфорд отдаляется. Ей показали: «Вот, тут капкан» и она аккуратно боязливо его обходит. Влажный, холодный ноябрь. Вивьен возненавидела татуированных мальчиков и все имена, начинающиеся на букву «М». Если зайти в прихожую со стуженой улицы, то первым делом можно ощутить запах влажного дерева, яблок и Льюиса. Последний засел так прочно, что даже Боб толком не ощущается. (Или это так его долгий отъезд сказывается?) А ещё всепоглощающую теплоту. Помести туда человека с самым холодным сердцем, и оно тут же оттает. Таким было два этажа и несколько комнат, в которых брат с сестрой росли всё своё детство и даже не задумывались, что оттуда однажды придётся окончательно съехать. Одному из них — уж точно. С гостиной слышится шум телевизора. Ни одного слова не разобрать. Просто шумит фоном, и всё, чтобы слишком тихо не было. Льюис так поступал всегда с отсутствием звуков. Уничтожал эту пустоту любыми способами: напевал себе что-то под нос, намеренно громко топал, мыл уже чистую посуду или пересказывал выученные стихи, только бы не молчание, только бы не эта густая, плотная и липкая тишина. Когда же рядом появлялась Вивьен, ему хватало её тихого дыхания. И ничего больше не нужно. Поэтому, стоит девушке закрывает дверь, звонко давая знать о своём прибытии повёрнутым в скважине ключом, телевизор тут же затихает. Льюис ждал, Вивьен знает, и уже почти не грустно. Она снимает свою верхнюю одежду, тихо шагает глубже в дом. Юноша макает пакетик чая в кипяток, цепляясь глазами за дверной проём, чтобы не пропустить ни единой секунды появления сестры. Они не здороваются. Льюис улыбался мгновение, но тут же перестал: у Вивьен глаза на мокром месте, и всё кругом тускнеет в несколько раз. Он оставляет пакетик в кружке, раскрывает свои руки, как крылья, и девушка потерянным мотыльком летит в них. Портфель падает из пальцев на полпути. Объятие крепкое, и Льюис дышит ей в шею, гладит лопатки, гладит поясницу и волосы, будто кошку пытается приручить. Уличную, брошенную и любящую так, как не способны люди. Вот бы осень побыстрее перетекла в зиму, а потом в весну за одну секунду, и снова солнце, бабочки у фасада дома, нескончаемые лужи-лоскуты, которые сшивать нужно, чтобы небо со всех сторон было. Льюис скорее отрывается от Вивьен, нежели просто отпускает её, садит сестру на стул и достаёт из полки апельсиновое варенье, две ложки, ломтики хлеба. Если она скушает это, может, все раны затянутся изнутри. Как в далёком детстве. — Тебе, вроде, четыре было. Или шесть. Ты спицей от велосипеда ногу проткнула. Папа обрабатывал кожу йодом, а ты уплетала эти бутерброды за обе щеки. Капля варенья упала на самую рану, чуть ли не в неё. Испугалась. Папа сказал, мол, замазав раны вареньем из апельсинов, они затянутся вдове быстрее. Оттуда у тебя это и пошло, — Льюис смотрит, как она улыбается, прожёвывая их сегодняшний лёгкий ужин, и выкраивает из всего очередную возможность перевлюбиться в Вивьен. — В нашем детстве на одно плохое приходилось одно хорошее. И сейчас так же. Боль, может, и другая, от неё не избавишься медикаментами, но старые-добрые способы даже через века силы своей не потеряют. — Я так давно его не ела, что позабыла, насколько оно действенно, — Вивьен облизывает испачканные вареньем пальцы, и Льюис смеётся, беря салфетки и принимаясь спасать эту маленькую катастрофу самостоятельно. Он так бережно это делает — стирает сладость с рук, — так трепетно, аккуратно, с выточенной медлительностью, — Вивьен не выдерживает. Плачет. Что наиболее правильно по отношению к ней: любовь Льюиса или омерзительный интерес Мэйсона? Кроуфорд думает, что не заслужила ничего из имеющегося, и от этого плачет ещё сильнее. Льюис принимается вытирать её лицо новой салфеткой. Он тянется через стол, целует влажные щёки, красные веки, тёплый лоб, пересохшие губы. Задыхается ею. — Мэйсон мне даже другом не успел стать, а уже превратился в того, кого я пожелала бы убить в своей памяти. Представляешь, насколько быстро всё это произошло? По щелчку пальца. Перемена в нём такая внезапная, что я не знаю, как с нею сжиться. Люди ужасны, Льюис. — Ну, девочка моя, один ужасный человек не делает всё население планеты безнадёжным. Один сказал грубое слово, второй дал недостающих центов на проезд. Это дело случая. Но, — Льюис был прав изначально, когда подходил к школьнику и думал, что ничего хорошего из него не выйдет. Он назвал его защитником, и Кроуфорд тихо взращивает в себе желание показать, насколько сильно тот не ошибался. Вивьен может быть слабой при любом настроении неба, но ни один человек не имеет право на эту слабость посягнуть, ею воспользоваться или разрушить. В такие моменты братского в Льюисе меньше, чем любовного. Он сбережёт Вивьен. И плевать, какие для этого нужны будут жертвы, — оставлять так это нельзя. Мне поговорить с ним? Разобраться? Отомстить за тебя? Она поднимает уголки губ, но улыбкой это назвать не получается. Простить и никогда больше не появляться в чужой жизни. Некоторая форма заботы о себе. — Нет, Льюис, это же глупости. Даже не смей думать о жестокости по отношению к кому-либо. Ты вроде на адвоката учишься, нет разве? — Закона не существует, если ты знаешь его вдоль и поперёк. — Тогда я напишу свои и ни одного тебе не расскажу. Придётся ходить на носочках, чтобы случайно ни одного не нарушить. Льюис заливается смехом, и это творит с Вивьен то, что весна — с деревьями. — Хорошо, мой маленький депутат. Тогда чего ты хочешь? — Ну, — она поднимает взгляд верх, как бы обдумывая все возможные варианты, но выбирает самый банальный и скучный, — мы можем по новой заварить чай, укутаться в одеяло и продолжить читать «Поющих в терновнике». Они дальше половины. Вивьен читает медленнее, чем обычно, и просит Льюиса поступить так же. Меньше всего ей хочется заканчивать эту книгу. «Время уже не отсчитывало секунды, но хлынуло потоком, и захлестнуло его, и потеряло смысл, осталась лишь глубина неведомого доныне измерения, более подлинная, чем подлинное время. Ральф еще ощущал Мэгги, но не как нечто отдельное, пусть же окончательно и навсегда она станет неотделимой частью его существа, единой тканью, которая и есть он сам, а не что-то, что с ним спаяно – и все же иное, особое. Никогда уже ему не забыть встречного порыва этой груди, живота, бедер, всех сокровенных линий и складок этого тела. Поистине она создана для него, ведь он сам ее создал.»