Зверь

Услышав какой-то шум, я открыл глаза. Ослепительная белизна стен заставила меня зажмуриться обратно, но через пару секунд я осторожно и медленно приоткрыл глаза и осмотрелся. Двое санитаров вели под руки вырывающуюся девушку в смирительной рубашке. Мужчины с трудом могли ее удержать, хотя на вид ей было не больше пятнадцати, да и выглядела она далеко не сильной. Я внимательно наблюдал, как санитары затащили ее в палату, грубо бросили на свободную постель, а потом ушли, захлопнув дверь. Когда в замке звякнул ключ и в коридоре послышались удаляющиеся шаги, я тут же вскочил со своей койки и, подойдя к девушке, сел на ее постель. Старые пружины под моим весом жалобно заскрипели. Я внимательно разглядывал лицо новенькой, пока она, все еще тяжело дыша после борьбы, осматривала палату – место ее обитания на ближайшие… хм… ну, смотря сколько у нее будет длиться назначенный врачом «курс лечения» (хотя я бы назвал это скорее сроком заключения). Может, и на ближайшую жизнь. Прямые черные волосы девушки свисали сальными прядями, косая челка, выкрашенная в пунцово-розовый, закрывала левый глаз. Яркий, даже агрессивный макияж в темных цветах на выбеленной тональным кремом коже бросался в глаза даже без розовой челки. «Еще один неформал-суицидник?» – с презрением подумал я. Девушка, наконец, обратила на меня внимание и, глянув исподлобья, спросила: – Чего надо? – голос у нее был высокий, с визгливыми нотками. Я пожал плечами. – Я твой сосед, дурочка. Меня зовут Стив. – Ева, – представилась девушка в ответ. – За что сидишь? Как будто мы находились в тюрьме. Хотя в моем случае это как раз очень близко к истине. Но мне не понравилось, что Ева обращалась ко мне, как к своему сверстнику. Я усмехнулся. – Смелая девочка. Люблю таких, – я фыркнул и развалился на ее постели, прислонившись спиной к изножью кровати. В смирительной рубашке расслабиться было непросто, но я научился. Ева усмехнулась и залезла на постель с ногами, усевшись по-турецки. – Да, я такая. Черт побери, выберусь из этой дыры, пристрелю сучку, что меня сюда упекла. – Мать? – Да. Она думает, что я псих, только потому, что я неформал. Да блять, я даже не совершала попыток самоубийства! Пирсинг и розовая челка теперь преступление? Это она конченая психичка и параноик! Я понимающе улыбнулся. Здесь лечились несколько таких же подростков, которых поместили сюда для избавления от неправильных представлений о жизни «заботливые» родители или опекуны. Я видел этих детей в коридорах в те моменты, когда меня водили на терапию. А одного такого как-то подселили ко мне, когда в других палатах уже не хватило места – вообще-то обычно меня держали одного. Мне больно было смотреть на этих бледных доходяг с сальными волосами и пирсингом везде, где только можно и нельзя было его сделать. Обычно такие подростки не выдерживали здесь больше нескольких дней, начинали чахнуть и просили родителей забрать их домой, мол, все поняли и исправились. А кто-то действительно сходил с ума. Жалкие создания. – Так за что сидим, соседушка? – повторила свой вопрос Ева. – За убийства. Типа мои. Глаза Евы испуганно расширились, а зрачки, наоборот, сузились. Девушка боязливо отодвинулась от меня на другой конец койки. – А почему здесь, а не в тюрьме или на электрическом стуле? – Я же сказал – убийства типа мои, – я закатил глаза, ведь это же очевидно. – Все думают, что я маньяк, но мой адвокат смог доказать в суде, что я болен. Теперь я прохожу курс лечения, вот уж года два как. Главврач тут сам пиздец какой шиз, не хочется ему такой «интересный для науки» случай, как я, выпускать из поля своего зрения, вот и держит меня в импровизированной одиночке и изучает, как крысу какую-то. Ева хмурилась и сосредоточенно смотрела на меня, вжав голову в плечи. Наверное, ей было страшно оказаться вдруг в маленьком закрытом помещении с мужчиной вдвое старше нее, который говорит, что находится тут из-за обвинений в убийствах. – Знаешь, это все пиздеж. Настоящий убийца не я, но я не могу это доказать. Вот скажи, разве ты убила бы своего любовника, бывшего, начальника? Какой смысл убивать тех, кто находится непосредственно в твоем окружении, это же элементарно нелогично, тебя быстро поймают, – вкрадчиво говорил я, заглядывая девушке в глаза. За то время, что я находился в лечебнице, я особо ни с кем не разговаривал. Ублюдских врачей и санитаров можно было не считать, с ними не поговоришь, а тот парнишка, которого ко мне однажды подселили, был молчалив, и к тому же его перевели в другую палату к вечеру того же дня. И вот сейчас, когда ко мне подселили такую очаровательную соседку, грех было не воспользоваться возможностью побеседовать, пока ее тоже не перевели. Ева посмотрела на меня недоверчиво и тряхнула головой. – Ну вот. А они думают, что это я всех убил… Но это был не я. – Да блин, ты натурально псих! – воскликнула Ева, смотря на меня теперь уже с нескрываемым страхом, и попыталась встать на ноги, но из-за скованных рук потеряла равновесие и упала обратно на кровать. – Может быть, в некоторой степени да… Но не я их убил, Ева. Это был он, понимаешь? Стиви. Это был не я. Я пристально смотрел в лицо девушки, наблюдал за ее реакцией. И видел, что она, если и верит, то теперь уж точно, как и все остальные, считает меня психом. Я отвел глаза в сторону и принялся оглядывать белоснежные стены пустой, если не считать двух коек и стула, комнаты. Ни окон, ни дверей, кроме той, через которую привели Еву. Только сплошные голые грязно-белые стены. Эти стены сводили с ума. Они пугали меня по ночам. – Если ты мне не веришь, я желаю тебе смерти. Потому что ты знаешь мою тайну, – произнес я спокойно, глядя девушке за спину. Он уже был там. Стоял, опираясь на спинку кровати, со своей широкой ухмылкой, небрежно крутил в пальцах нож и после моих слов кивнул, плотоядно облизывая губы. Через пару минут Ева захрипела и затихла. – Ты убил всех, кто был мне дорог, – шептал я сквозь слезы. В палате было темно – в лечебнице давно уже объявили отбой и выключили свет, но белые стены как будто светились в темноте и негромко гудели. Из-за этого я часто по ночам не мог спать. Я смотрел в серый потолок, лежа на койке Евы рядом с ее трупом. Его еще не обнаружили – санитары не удосужились принести нам ужин, так что пока никто не знал о ее смерти. Слезы скатывались по моим вискам и затекали в уши, тело под смирительной рубашкой зудело и чесалось – меня давно не водили мыться. Возможно, еще и поэтому Ева мне не поверила и вынуждена была умереть – от меня воняло потными яйцами и экскрементами. Мне было жаль девушку, но еще больше жаль себя. – Я помог тебе избавиться от ненужного балласта, – голос Стиви звучал очень мягко, непривычно мягко. Не припомню, чтобы я сам когда-нибудь говорил таким мягким голосом. Двойник стоял надо мной, опершись локтем о спинку кровати, и ласково гладил меня по волосам, вытирал слезы из уголков глаз. – Ты должен сдохнуть. Ты тоже балласт, – только и повторял я, не слушая его. Как и каждую ночь после смерти Джека и до этого момента. – Не говори так, Стив. Я помог тебе. – Я не могу тебя убить – ты бесплотный. Но ведь ты часть меня. Я моргнул и медленно сел на постели. – Значит, чтобы ты исчез, умереть должен я. Я растянул сухие губы в широкой улыбке. И почему мне это не пришло в голову раньше?.. Я увидел, как в ужасе округлились глаза Стиви. Значит, я был прав. В следующее мгновение я с размаху приложился виском о спинку кровати. Острая боль прошила голову, а по щеке потекла струйка крови – но этого было мало. Видя, как забился в панике и агонии Стиви, я продолжал биться головой об угол, пока не провалился в болезненное гудящее грязно-серое ничто.