Чужие

Сегодня заложники довели меня до белого каления окончательно. Одна истерически боится всего и шарахается от каждого ретийца, как будто ее сейчас изнасилуют и тут же съедят. Второй вообще в пропасть сиганул, убился насмерть - идиот, а нам теперь у его Матери еще одного такого требовать придется. Ну а первый… Самый первый заложник – первый во всем. И в идиотском поведении, и варварской гордости, и в… Тонкий, звонкий, хрупкий, встанет, гордо расправив плечи, и застынет, будто кол проглотил. На вопросы отвечает коротко и как бы нехотя. На приветствия и вежливые замечания склоняет голову. Никогда не заводит разговор первым, а на пытающихся втянуть его в беседу смотрит таким странным сосредоточенным взглядом, будто удивляется, как посмели обратиться к нему с такими глупостями. Заигрывать с ним пытаются многие. Не канон имперской красоты, конечно, но очень необычный, притягательный, загадочный… Обычно дикаренок любезности и дифирамбы своей красоте прерывает сразу и особо настойчивым перестает даже кивать в знак приветствия. Но сегодня вечером безмолвным презрением к незадачливым ухажерам не ограничился, а применил руки и ноги и повалял в пыли нескольких офицеров. Молодежь конечно, но ведь воины, не штабные шаркуны или томные аристократы! Похоже у Первого, после самоубийства его сородича, тоже была истерика, тихая такая, гордая. Пока молодые петушки не дали ему повод выплеснуть на них свою ненависть и страх. Только я не стал разбираться, кто больше виноват в безобразной драке во дворе трактира, сбил с ног, наорал, а потом решил, что надо лишить этого наглеца ауры так лелеемой им непорочности. Глядишь, меньше станет бегать за ним желающих стать у красавчика первым, ведь большинство добиваются его на спор. Поволок в свою спальню, где и озвучил принятое решение. Получил в ответ этот странный взгляд, будто он не мог поверить в то, что слышит. Но верил или не верил, сопротивляться стал сразу, не отвлекаясь на бесполезные разговоры. И когда окончательно понял, что никуда ему от меня не деться, умолять пощадить не попытался, сразу убиваться стал без лишних слов. Наверно, чего-то подобного стоило ожидать после дневного полета в пропасть. Я же разъярился, окончательно поняв, что смерть заложника не была случайностью. Вот у меня в руках застыл еще один смертник, и девица истерит, не потому что нас боится – умирать она боится! Все договоренности Вортовой плешивой кобыле под хвост! Не собираются Матери хранить договоры, раз так заложников настроили! Мог бы в тот миг добраться до дряхлых интриганок, своими руками задушил бы, а так чуть все косточки не переломал затихшему мальчишке. Он, наверно, решил, что я его сам убью. Лежит спокойный-спокойный. На виске ссадина кровоточит, глаза полуприкрыты, даже губу не закусил. Яростная злость нашла жестокие слова, чтобы это спокойствие убить. И насмехался над его неловкими попытками подчиниться не я, безумная ярость… Мальчишка!.. Лицо еще округло-детское, каштановые волосы, темноватые для клефтов, безжалостно заплетены во множество косичек, чтобы ни одна игривая прядь не сбежала. Он был жив, когда, утерев слезы, посмотрел на меня очень внимательно, а потом заговорил, и это уже был голос мертвеца. Только тогда я этого не понял. Удивился и обрадовался возможности показать этому хрупкому телу, отчего оно так упорно отказывалось, не преодолевая тупое отрицание и сопротивление. Телу я показал, тело молило, подчинялось и покорялось. И когда оно рухнуло в полном изнеможении, я, с самодовольством настоящего кретина, записал себе победу. Я почти заснул, когда вспомнил, сколько раз за этот вечер мальчишка приложился головой. Ему же нельзя спать! Ну по крайней мере, его Тирию показать надо… Открыл глаза, чтобы подняться и найти нашего лекаря, и увидел… Так не трясет утомленного бурной ночью человека, удовлетворенный любовник не грызет себе вены, заглушая тоскливый вой. Таких полумертвецов я видел на поле боя, израненных, обнимающих мертвых или умирающих друзей, не представляющих, как можно жить дальше. Утолить такую боль почти невозможно, да и не мне… Предаваться отчаянью мальчик закончил довольно быстро, неловко приподнялся, невнимательно осмотрел комнату. Был бы внимателен, заметил бы, что я за ним наблюдаю. Неуклюже сел, пошатнувшись, поднялся. Неловко ступая, скрипя всеми половицами, добрался до своей одежды. Довольно долго тупо рассматривал остатки рубашки, невидяще оглянулся еще раз и вдруг решительно напялил драные штаны, накинул почти не пострадавшую куртку и бесшумно выскользнул за дверь. С такой целеустремленностью он до ближайшей пропасти за несколько деций* доберется! Я оделся как по тревоге и кинулся за ним. Оказавшись на галерее над залом трактира, собрался уже спустится вниз, как негромкий возглас привлек мое внимание к лестнице на чердак. Кажется, мальчишку там ждали, прекрасно знали, где он был, и были готовы оказать всяческую помощь. --- *Деция -мера времени, примерно минута