Багровый Нимб

Юнги не понимает, почему делает это. Почему в несусветную рань гонит по безлюдной трассе с максимальной для его живучей Шкоды скоростью. Ветер через щель приоткрытого окна треплет тёмные волосы и заставляет прищуренные глаза слезиться. Длинный тлеющий хвост сигареты распадается на пепельный снег и застилает обтянутые тёмно-синими джинсами колени. На электронных часах 6:03. До Пусана ещё двести километров. Юнги не понимает, почему делает это. Почему ведет себя как взбалмошный подросток, переполненный капризами юношеского максимализма. Почему ищет очередную лазейку, почему тревожится, почему до сих пор верит. В копиях досудебных бумаг указаны координаты родильного дома. Миссис Чон подарила своему малышу жизнь, отдав собственную взамен. Но действительно ли в тот день на свет появился всего один ребёнок? Сказки про братьев-близнецов уже не кажутся Юнги сказками. За свою практику Мин поперезнакомился с десятками квалифицированных специалистов, среди которых встречались и первоклассные генетики. Структура ДНК уникальна, как и отпечатки пальцев. Биоматериалы двух человек при любой степени родства не могут быть идентичны. Но что мешает убийце использовать образцы именно Чонгука? Другой вопрос — где подобное раздобыть, как хранить, и для чего вообще это нужно. Чёрная Шкода выруливает на встречную полосу. Мчащийся в лоб Шевроле вовремя увиливает в сторону. Громкий гудок отрезвляет. Юнги и не заметил, как потерял контроль за рулём и чуть не стал инициатором ДТП. В голове что-то потрескивает — будто короткое замыкание, фонтанирующее слепящими искрами. Мин поджигает очередную сигарету. Сегодня он в линзах, и подсохшие края прозрачных пластинок наждачкой скребут по глазному яблоку. Мотивы могут быть разные. Если о втором сыне миссис Чон до сих пор ничего неизвестно, значит, на то в своё время имелись причины, которые, как и следствия, могли прийтись не по душе оставленному ребёнку. Мистер Чон после кончины супруги был в праве отказаться от второго малыша, передавая опеку соц службам. Усыновили брошенного близнеца или провёл он большую часть жизни в приюте — нельзя назвать судьбу мальчика оплотом мечтаний. Зависть, обида, боль, которые переросли в ярость и желание отомстить. Если не отцу, который выбросил, так его единственному сыну. Доктор нервно усмехается, делая очередную затяжку. Ему бы детективы писать, а не копаться в мозговых сорняках. От собственной слепой веры и правящих поведением предрассудков тошно, но избавиться от навязчивой мысли, бетонным стеблем проросшей в воспалённом мозгу, не получается — нужно разобраться. Но для чего? Ради удовлетворения собственного любопытства или ради помощи медленно, но верно угасающему Чонгуку? Юнги не знает ответ. Но знает, что тем отбитым на голову ублюдком с голодным хищным оскалом не может быть сидящий в наручниках мальчик с оленьими глазами.

***

Голубоватые обшарпанные стены, едкий запах медикаментов и снующие туда-сюда женщины в белых халатах. В приёмном покое с самого утра уже галдят будущие мамочки и ожидающие пополнения семейства отцы. Юнги со скепсисом относится к детям, себя родителем видит разве что в ночном кошмаре, поэтому всеобщее воодушевление ни капельки не разделяет. За регистрационной стойкой сидит женщина лет сорока. На бейджике написано «Рюджин». Психиатр натягивает на измученное недосыпом лицо максимально доброжелательную улыбку. — Доброго дня. Не подскажете кабинет заведующей? — Пятый этаж. Кабинет пятьсот первый. Это налево по коридору, последняя дверь. — Рюджин хоть и не грубит, улыбается снисходительно, но смотрит с недоверием. А кому понравится помятая рожа тридцатилетнего мужика с утра пораньше? За Мином выстраивается очередь галдящих мамочек. Мысленно чертыхнувшись, он кивает в знак благодарности и максимально быстро ретируется, чуть ли не расталкивая неумолкающих барышень. По пути встречается кофейный автомат, и стоит недюжинных усилий пройти мимо него — даже если и хочется залиться целебным напитком до краёв, сейчас не самое удачное время. Заведующую родильным отделением зовут Пак Минпхо — это Юнги читает на золочёной табличке, висящей на двери, которая, к огромному счастью, не заперта. Миссис Пак спешит принять гостя с особой учтивостью — наверняка рассмотрела в симпатичном мужчине чуть за тридцать потенциального представителя «пытливых папаш», которые нередко занимаются спонсорством таких вот задрипанных богадельнь на госбюджете. Правда, Юнги не считает, будто выглядит подобающе для роли щедрого филантропа, особенно со своими синяками под глазами. Грея филейным местом чёрный офисный стул и потягивая воду из стеклянного стакана, доктор наконец переходит к сути своего визита. — Меня интересует медицинская карточка одной роженицы. Чон Чжиюн. Лежала у вас в девяносто седьмом. — Для чего вам эта информация? — заметно погрустневшая Минпхо говорит уже без должного радушия. Ожидания о финансировании не оправдались. — Вы же понимаете, что сведения о наших пациентах конфиденциальны? Если вы не представляете законодательный орган власти, я не смогу вам помочь. К тому же, в те годы я ещё не работала, а поднимать картотеку можно лишь на основании особого перечня заверенных бумаг. — А если я скажу, что являюсь психиатром и работаю с человеком, взятым под стражу, ваше мнение о серьёзности моих намерений поменяется? — Боюсь, что нет. Как коллега вы должны понимать нерушимый порядок сохранности личной информации пациентов. Если ваше дело действительно связано с судебными разбирательствами, то почему бы полиции самой не приехать и не поднять архивы уже на полностью законных основаниях? — В тоне заведующей Юнги улавливает насмешку. Его это раздражает, как и сама миссис Пак, нежелающая идти на уступки. Остатки воды в стакане так и хочется выплеснуть ей в лицо, в эту снисходительную скользкую улыбочку. Наверняка ведь хочет денег. Грязно набивает себе цену. — Сколько? Выщипанные брови женщины округляются. — Простите? — Намешанной с непониманием оскорблённости на её лице можно почти поверить. Почти. — Сколько вы хотите за нелегальный допуск к картотеке? — Вымазанные бордовым губы Минпхо раскрываются, но Юнги спешит предотвратить словесную браваду: — Только давайте не будем тянуть время и разыгрывать спектакль. Просто назовите сумму. Лицо миссис Пак искривляется в гримасе праведного гнева. Женщина выпрямляется на стуле. — Господин Мин! Да что вы себе позволяете! Юнги пропускает мимо ушей истеричные вопли заведующей, он даже не удостаивает её взглядом, зато внимательно осматривает светлый кабинетик на наличие камер. Ничего. Тогда почему это актёрское шоу, с каждой секундой всё больше действующее ему на нервы, до сих пор продолжается? Неужели удобоваримая сумма слишком высока? На виски давит палец тупой ноющей боли, перед глазами пляшут тёмные круги. Взяв белый бумажный квадратик из высокой стопки, доктор найденной неподалёку ручкой быстро выцарапывает сумму и протягивает неунимающейся заведующей. Всмотревшись в цифры, миссис Пак бледнеет. Пожалуй, с количеством нулей Юнги всё же перегнул. Минпхо наливает себе стакан воды и залпом осушает. Поправив кремовую блузку под медицинским халатом, женщина поднимается из-за стола. — Пройдёмте со мной. Архив располагается на том же пятом этаже. Тёмная пыльная комната, заставленная полками, нагруженными пластиковыми коробками. Ключ заведующая взяла из ящика рабочего стола. — Как, говорите, её зовут? — Чон Чжиюн. Тысяча девятьсот девяносто седьмой. Скончалась при родах. — Что именно вы хотите узнать? — уточняет женщина, обхаживая заваленные бумагами стеллажи в поисках необходимой буквы алфавита. — Количество её детей. Бытует мнение, что на свет появились близнецы, но от одного из них после смерти супруги отец отказался. Минпхо кивает, продолжая пытливо оглядывать полки. — Если ребёнок действительно отказник, обращаться в социальные службы за информацией будете сами — я не имею доступа к их базам данных. Юнги решает промолчать. С засунутыми в карманы ветровки руками он подпирает плечом и без того покосившийся стеллаж, с особой внимательностью изучая толстые слои многолетней пыли. — Вот. Кажется, она. — Заветная папка наконец попадает в руки Минпхо. — Так… Схватки длились около сорока трёх часов. Обильная кровопотеря. Пуповина обвилась ребёнку вокруг шеи — пришлось делать кесарево сечение, чтобы спасти дитя от удушья. — Подождите… Ребёнку? Миссис Пак не отвечает секунд пять, а для Юнги проходит несколько часов, походящих на пытку. Ладони потеют в карманах куртки. — Да, ребёнку. Чон Чжиюн родила лишь одного мальчика. Сердце камнем падает в пятки. Щёки лишаются цвета, становясь белыми как мел. — Позволите? Минпхо передаёт бумаги. Действительно. Всё так. Путём хирургического вмешательства из миссис Чон извлекли лишь одно дитя. Мальчик. Пятьдесят сантиметров рост. Три сто — вес. Патологий не выявлено. Сутками позднее малыша зарегистрировали как Чон Чонгука.

***

Белый свет допросной режет глаза — особая побочка таблеток, которыми Юнги закинулся перед тем как отправиться в полицейский участок для работы. Сердцебиение слабое, едва ощутимое, но вялость и сонливость отсутствуют, хотя доктор отдыхал по традиции всего три часа за ночь. И нет, в бумагах он больше не копался — он думал. Когда осколки разлетевшейся скорлупы прикончили всех пауков в его голове, мужчина утонул в несвязном потоке мыслей, всё ещё липких от паутины. Непонимание красной лампой мигало на горизонте сознания: почему он поверил этому ребёнку, как так получилось, что психиатра со стажем многолетней практики обвели вокруг пальца. Факты, ведь есть сухие факты, на основании которых уже сложилась чёткая картина происходящего. Сокджин был прав: невинное хлопанье ресниц и крокодильи слёзы одурачили его, выбили стул из-под его профессиональной самоуверенной задницы. Если этот парень смог обойти систему проверки полиграфа, то что стоит ему разыграть спекталь перед обычным человеком, даже чрезмерно проницательным. У Чонгука талант! Непревзойдённый актёрский талант, требующий высших кинематографический наград! Давно Юнги не чувствовал себя так скверно, давно его профпригодность не получала такой болючий пинок под зад. Да, он знал из отчётов про камеру и опознание. Знал, но подсознательно надеялся, что произошла ошибка. На мисс Чве надавили, она смутно запомнила убийцу и перепутала или вообще его не видела и наврала, таким образом обрекая невиновного на тюремный срок. Но ведь всё совсем не так. Чонгук действительно там был. Брат-близнец? Получите и распишитесь. Кто вообще мог додуматься до такой ерунды, кроме как воодушевлённый порывами добродетели психиатр, страдающий высшей степенью невроза? Мин отстукивает незатейливый ритм по холодному металлу столешницы. Слизь вновь закупорила глотку. Чонгука наконец заводят в допросную. Всё те же белая (уже потемневшая на пару тонов) футболка и светло-голубые джинсы — наверняка при задержании не дали времени собрать сменную одежду. Парень еле передвигает ногами. Сгорбленный, с поникшей лохматой головой, с теми же огромными грустными глазами, которыми он впивается в доктора с первых же секунд, как переступает выступающий порожек маленькой комнаты. Осунувшееся посеревшее лицо не выражает ровным счётом ничего, зато в глазах мелькает воодушевлённый блеск. Рад видеть? Очень смешно. — У вас не больше часа, — оглашает конвоир и закрывает дверь на замок. Преодолевая утренние пробки, Юнги думал, как совладает со своими эмоциями. Нет, набить Чону морду он не хочет, но и дальше играть роль доверчивого дурачка не собирается. Как можно сканировать того, кто в твоих серверах путает коды и на выходе создаёт ошибку? Кажется, знаний и опыта у психиатра Мин Юнги недостаточно для работы с Кровавым Палачом. — Привет. Как себя чувствуешь? — Холодный ровный тон. Губы больше не растягивает располагающая мягкая улыбка. Доктор не намерен вычитывать Чонгука за обман как непослушного школьника, но и нежничать с убийцей он не планирует. Необходимо оставаться профессионалом: Юнги сейчас на работе, парень в наручниках — его пациент. — Если не считать, что здесь жёсткие койки и кормят холодной клейкой жижей, то вполне неплохо, — Чонгук пытается усмехнуться. Он выглядит расслабленнее, чем в прошлый раз. Неужели одной встречи ему хватило, чтобы проникнуться к доктору некой симпатией? — По сколько часов ты примерно спишь? — Планшет открыт в режиме заметок. На этот раз Юнги собирается всё конспектировать. Первый сеанс он воссоздал по памяти, вырезал некоторые моменты беседы и отправил текстовым документом Сокджину на почту. Чон поджимает бледные губы. — Четыре, пять. Не скажу точно. — Сон крепкий или беспокойный? Просыпаешься за эти часы? Если да, то как часто? — Пару раз точно. Может, и больше, но это уже бессознательно. Сказать по правде, я и раньше мучался бессонницей. — Периодами или регулярно? — Почти каждый день. Пальцы стучат по экрану планшета, набирая текст. — Когда примерно начались проблемы? — Где-то с четырнадцати. — Крупные передние зубы жуют нижнюю губу. — Но опять же, точно не могу сказать. Четырнадцать. В интернат после смерти отца Чонгук попал в двенадцать. Удивительно, что нарушения в организме начались не в момент эмоциональной перегрузки. — В те годы ты проживал в приюте. Не против, если мы немного поговорим об этом? Парень пожимает плечами. — Я не могу сказать чего-то хорошего, как и плохого. Этот период моей жизни просто есть. Бывало несладко, но разве можно назвать дни в детском доме счастливыми? — У тебя были там друзья? — Нет. — Ты подвергался нападкам? — Нет. — Отношения с воспитателями? — Обычные. Я не был любимчиком, но и в изгоях не ходил. Юнги приспускает очки и почёсывает ногтем бровь. Неужели всему виной старые-добрые травмы из детства? Банально, но, как следует из практики, жизненно. — Как ты сам думаешь, почему проблемы со сном начались именно тогда? Чонгук поднимает сцепленные стальными браслетами руки и проводит ладонью по шее. — Наверное, стресс. Чтобы выжить в интернате, нужно следовать правилам. Быть собой категорически запрещается — так легко можно кому-нибудь не угодить. Я не привык существовать в коллективе, не привык задвигать собственное мнение и думать за всех и каждого единым разумом. Сложно приспособиться к уже сформированной определёнными устоями среде; устоями, которые тебе не близки. Я попал в приют в достаточно зрелом возрасте, оттого приходилось буквально ломать себя, чтобы вписаться. Закончив печатать, Юнги выпрямляется на стуле и переплетает пальцы в замок. — Если всё дело в разрушенных границах зоны комфорта, то почему проблемы не рассосались после восемнадцати? — К плохому тоже привыкаешь, и перестраиваться обратно сложно при любых обстоятельствах. А после выпуска моя жизнь поменялась в корне. Сначала двенадцать лет с отцом-алкоголиком, затем шесть лет «дрессировки» в приюте, а на финал — пустота одиночества, в океан которого тебя бросает суровая безжалостная жизнь. Сложно выстроить дом с нуля, когда у тебя за пазухой нет ни единого кирпичика. Судьбу Чонгука назвать лёгкой язык не повернётся. Юнги настраивал себя на беспристрастность, приказывал не поддаваться всплеску чувств, но, видя сейчас это бледное замученное лицо с огромными кукольными глазами, не может не почувствовать, как его сердце сжимается. Чёрт! Соберись! Он ведь убил четырёх человек! Или все же не он… — А есть ещё что-то, что тебя беспокоит помимо сна? Парень прикусывает щёку. Потерянный взгляд изучает сложенные на коленях руки. — В последнее время участились головные боли. Обычно это происходит несколько раз в месяц. Пройдясь языком по губам, доктор вновь принимается за печатание. — Какого характера эти боли? — Острые, режущие, на подобии мигрени. Нормально себя чувствуешь, только когда лежишь, ибо малейшее движение — и в мозг впиваются сотни иголок. — Тоже с четырнадцати? — Чонгук кивает. — Принимал что-нибудь? — Обычные анальгетики. Я не обращался к врачу. А ещё, знаете, бывают провалы в памяти. Редко, но бывают. Палец Мина замирает над квадратиком иероглифа. — Можешь поподробнее? — Те моменты, когда определённый отрезок времени перестаёт существовать, можно по пальцам пересчитать. Я никогда не придавал этому значения. Иногда банально задумаешься — и уже часа как ни бывало. — Как ты начал осознавать эти слепые пятна? Чонгук на какое-то мгновение задумывается, пустым взглядом буравя стальную стену справа от себя. — Вот например: звонит мой шеф по работе и ругает меня по чём свет, ведь вчера я весь день не отвечал ему на мобильный, а я не помню его звонков, но в памяти телефона действительно десятки упущенных. Или Квон, мой приятель. Мы договаривались о встрече, но день Х будто растаял, на календаре уже следующее число, а в смс — гневная тирада от товарища, которого я якобы продинамил с предложением пойти выпить. Юнги прикусывает кончик языка. В состоянии аффекта память может работать выборочно. Очень часто болезненные воспоминания блокируются центральной нервной системой с целью самозащиты. Ещё рано делать выводы, но предположить, что убийства прячутся в слепых зонах подсознания, вполне логично. В таком случае Чон просто не помнит того, что совершал, отсюда и верит в свою невиновность. Сердце в груди Мина бьётся чаще. Капля пота медленно ползёт по виску. Скрюченные пальцы над клавиатурой планшета напоминают ветку сухого дерева. — С вами всё в порядке? — с искренним беспокойством спрашивает Чонгук, а у Юнги всё негодование, вся та обида, что он питал к мальчишке как к обманщику, разом испаряются. Боже! Если это правда, то Чонгук действительно ни в чём не виноват! — Как давно? Тоже четырнадцать? — Мужчина не узнаёт свой хриплый голос. Чон несмело кивает. Что-то произошло. В этом чёртовом приюте с ним что-то произошло! И никакой стресс не является первоосновой.