Багровый Нимб

Сокджина перекосило! Со слов Намджуна этот продажный слизняк будто камень сглотнул, а тот застрял поперёк глотки. Ким побледнел, породнившись цветом с листом бумаги. Хотел бы Юнги лично насладиться уязвленностью врага! Несложно догадаться, какие мысли, подобно червям, закопошились в этой удобренной лёгкой прибылью почве, когда к парнишке без роду и племени и лишней монеты в кармане наведался холёный мажор-адвокат — человек, независимый в своих решениях. Зарытое семечко денежного дерева начали так безжалостно выкапывать, не дав прорасти, — какая досада! Сокджин наверняка свяжет появление Намджуна с неугомонностью набившего оскомину твердолобостью психиатра. Вместо того, чтобы прислушаться к голосу разума и отступить, прячась в блаженную тень личностной и профессиональной безопасности, этот проныра идёт ва-банк! Встаёт вопрос: откуда средства? Наводивший справки следователь сейчас, вне сомнений, озадачен возможностью Юнги позволить себе услуги опытного юриста. Знать бы, как хорошо ему спится, когда на первый взгляд плёвое дельце начинает съезжать с накатанной дорожки успеха? Юнги скуривает третью сигарету подряд, беседуя с Намджуном по телефону. После первой встречи рано составлять прогнозы, но деловые отношения вроде как налажены. Чонгук пришёлся по душе своему новому защитнику, а это, в свою очередь, всегда плодотворно влияет на работу. Ким сыпал вопросам — Гук послушно отвечал, с готовностью и вовлечённостью идя на контакт. Юнги реалист, в фантазиях утопать привычки нет, но сейчас он нежится мыслью, что прошлая его беседа с Чонгуком послужила мотивацией для парня быть более открытым. Прошлая беседа. Мин думает об этом. Часто. Чаще, чем нужно. И обычно это не что-то, связанное с профессиональными наблюдениями. Касания Чонгука. Его взгляд. Его улыбка. Чёрт! Сложно признать — страшно, — но увлечённость доктора отнюдь не дружеская. Юнги разрывают противоречия. Ему никогда не нравились представители своего пола. Никакого членства в рядах гомофобов, но подобные пристрастия мужчина не мог сопоставить с образом собственной мысли. Практическая составляющая не блистала обилием партнёров — редкий одноразовый секс с какой-нибудь неприхотливой барышней у неё дома, — но ни разу не возникало мысли разнообразить. Мин не отличается влюбчивостью, а последнее испытываемое сильное чувство обернулось психологическим надрывом, от которого мужчина не оправился до сих пор (когда Тэхён считал иначе). Интерес к Чонгуку это что-то свежее, манящее и пугающее своей неизведанностью одновременно. Запретный плод, что после дозы сахара в мякоти свалит с ног каплей яда. В своих ощущениях Юнги теряется, не может сыскать верной реакции на тлеющие угли в груди, на тепло ими даруемое, что обволакивает коконом, но не защищает, придавая сил, а заставляет чувствовать себя обнажённым — уязвимым. Симпатия к парню — что с этим делать? Особенно когда этот самый парень имеет диссоциативные проявления и обвиняется в массовом убийстве? Юнги как доктор должен помогать, а не губить дело эмоциями непозволительной направленности. Глубокая чувственная привязанность мешает психиатрической практике. Терапевт не имеет права романтизировать связь с пациентом — в противном случае он обязан прервать консультации. Кодекс дисциплины психоанализа накладывает строгое табу на неформальные контакты, и допущенная вольность чревата слушанием в комитете медицинской этики. Что дальше? Если степень проступка велика, то конфискация лицензии и запрет на практики. Мин наслышан о громких делах, когда романы на работе приводили к невозможности заработка по специальности, когда за тесные связи с пациентами доктора оказывались за решёткой. Символично, не правда ли? А если учесть, что правило нарушено в консервативной Корее, то горе-психиатра точно не погладят по головке за гомосексуальное влечение. Что за бред? Этому никогда не бывать! Неужели Юнги озабоченный подросток, неспособный держать желания при себе? Да, Чонгук ему симпатичен, чертовски симпатичен, возможно, мужчина даже влюблён, но это не равно сумасбродным опрометчивым поступкам, которые он непременно выкинет, подставляя свою карьеру и в буквальном смысле жизнь пациента. Четвёртая сигарета медленно истлевает до фильтра. Этого мало. Стаканом дешёвого джина Мин запивает пару таблеток — распухшие вены на висках пульсируют и норовят лопнуть, заливая копошащихся термитов в черепной коробке горяченьким красным. Мужчина привыкает к боли, привыкает к её вечному присутствию, и состояние безмятежности уже начинает казаться чуждым, некомфортным, и тогда на помощь приходят фантомные пальцы, что услужливо сжимают голову до хруста кости. В последние дни Юнги закидывается анальгетиками, просто потому что приучил себя, потому что уверенность в собственной здравости может обеспечить лишь таблетка в желудке, уберегающая от рецидива многолетнего недуга.

***

Опущенное стекло Шкоды позволяет ветерку играться с волосами. Пасмурно. Похолодало градусов на десять, хотя в нынешнюю двадцатку не сказать чтобы свежо. Последние пять дней Сеул щедро заливает. Нервные червячки свиваются в слизкие кольца в желудке, провоцируя тошноту. Играющая радиоволна классической музыки не успокаивает, как обычно бывает. Сегодня очередная встреча с Чонгуком. Сегодня придётся вспомнить покрытые многолетней пылью техники психологического вмешательства в подсознание. Гипноз? Когда Юнги практиковал его в последний раз? Это было до Пак Минджу. Вся жизнь теперь делится на «до» и «после», и за разграничительной линией текущего настоящего очень многое утратило смысл, интерес и значимость. Доктор опаздывает, и всему виной даже не вечерняя пробка, а непреодолимое параноидальное желание собраться с мыслями в тишине и спокойствии. Минут двадцать Шкода прячется под тенью клёнов на стоянке центрального парка. Сердце бьётся быстро-быстро, пульсирует где-то в горле, и тёплая волна страха омывает с ног до головы. Тепло это липкое, мерзкое, будто ты обмочился в штаны. Рука тянется к бардачку — очередная порция заветных пилюль. Уже четыре, ибо необходимо быть в форме. Дешёвый растворимый кофе и подогретые сэндвичи с ветчиной — типичный ужин хранителей правопорядка, своим сомнительным ароматом заполонивший каждый квадратный метр полицейского участка. Недолго думая, Мин и сам тормозит у автомата в коридоре с целью залиться порцией эспрессо. Психиатра узнают, приветливо кивают, иногда смотрят дольше приличного и положенного. На то множество причин, и Юнги старается остро не реагировать на нежеланное внимание. Сержант Кан подрывается с места и низко кланяется. Неужели кураторство Намджуна дарует такие привилегии в отношении служащих? Интересно, как отныне будет себя вести Сокджин? Хотелось бы глянуть на его отзеркаленную вверх ногами самодовольную лыбу. Доктор предвкушает эту встречу, ждёт с нетерпением, но главного следователя нигде не видно. — Вас уведомили, что сегодняшний сеанс будет сопровождаться видеофиксацией? И я сейчас имею в виду не ваши персональные камеры, натыканные по углам, а независимую съёмку, — по пути в переговорную Юнги задаёт вопрос юному сержанту. Парнишка тушуется на секунду, даже замедляет шаг, а затем принимается активно кивать. — Буквально вчера нам доставили аппаратуру по согласованному требованию мистера Кима. — Доктор подмечает, что его должок перед Тэхёном растёт буквально на глазах. — Её установят перед появлением задержанного. Все записанные материалы вы сможете забрать сразу после сеанса. Хорошо их Намджун обработал — послушное стадо барашков. Что же он им всем такого наговорил, делая тише воды ниже травы? На столе в переговорной планшет, но уже другой. Очередная рабочая игрушка за счёт Тэхена? Новенький адвокат слишком щепетильно подходит к вопросу конфиденциальности медицинского конспектирования: внедрением персональных гаджетов он полностью ликвидирует вероятность вмешательства фиксирующих программ на сторонней технике. Попахивает паранойей, но опытному юристу наверняка виднее, особенно если знать, на что настроен начальник следственного отдела и какие цели он преследует. В предоставленной игрушке Юнги разбирается с завидной лёгкостью. Копается в ней, стараясь старым-добрым методом отвлечься. Ладони увлажняются, ворот рубашки душит. Промокнув над губой пот рукавом, мужчина расстёгивает пару пуговиц и поправляет очки на переносице. Чонгука заводят через минут пятнадцать. Первым делом парень бросает многозначительный взгляд на психиатра, а затем на установленную на высоком штативе камеру. — Можете начинать. Мы за дверью, — сообщает конвоир и захлопывает толстый прямоугольник пуленепробиваемой стали. — Здравствуйте, Юнги-щи. — Чон улыбается уголками губ, и доктор не может не заметить, как сердце в его груди делает кульбит. Парнишка выглядит чуть более отдохнувшим. Синяки под глазами бледнее, цвет лица почти близок к естественно-здоровому. Футболка всё ещё висит на осунувшихся плечах. Но глаза… Раньше они были грустными, блестели слезами, а сейчас в них трепыхается огонёк надежды. По крайней мере, Юнги трактует мелькающие искры в глубоких тёмных водах именно так. — Здравствуй, Чонгук. Как прошла твоя встреча с господином Кимом? — Он создаёт впечатление знающего человека. — Ты ему понравился, — зачем-то добавляет, в подтверждение кивая. — Ты с лёгкостью шёл на контакт, и это очень помогло воссоздать картину событий. — Самое малое, что я могу при сложившихся обстоятельствах, — это сотрудничество с людьми, которые хотят мне помочь. — По привычке Гук заламывает пальцы, цепочка наручников елозит по мятой джинсе колен. — Меня перевели в другую камеру, — добавляет он робко. — Она больше и светлее. Там тепло. Теперь я могу стирать свою одежду без опасений, что та не высохнет. Юнги хочется улыбнуться, но он сдерживается, прикусывая щёку. Любые мелочи, облегчающие существование Чонгука в условиях заключения, греют ему душу. Ещё одна маленькая победа благодаря Намджуну. Отныне никто не посмеет морить этого парня голодом или колотить его просто потому что. — Как себя чувствуешь? — Мне снова удалось выспаться. Я уже говорил: перед нашими сеансами я всегда чувствую себя умиротворённо. Доктор косится на камеру у левой стены: сам он в кадр не попадает, а вот сидящий на стуле задержанный светится в маленьком экранчике во всей красе. Ничего здесь такого нет, чего следовало бы опасаться. Пациент может радоваться встрече с терапевтом — никакой патологии выстроенных доверительных отношений. Раньше, когда каждый сеанс писала полицейская камера в углу, Мин не задумывался о брошенных и услышанных словах, убеждённый в отсутствии звукового функционала. Теперь же, объятый противоречивыми чувствами к своему подопечному, он волнуется по каждому пустяку. — Ты замечал в себе какие-то изменения? — Если вы про нечто, что сидит внутри, то нет. Я пытаюсь следить за временем. В новой камере под потолком висят часы. Этого сумасшедшего нет. Но не стану врать, что страха его власти надо собой я лишился. В какие-то минуты я начинаю сомневаться, что всё изложенное вами правда. Слишком запутанно, слишком иррационально. Обычно подобное происходит фильмах, а не в реальной жизни. Чонгук поднимает голову, и доктор ловит его растерянный взгляд, буквально утопая в глубине разлитого под лунным небом шоколада. Хочется утешить, успокоить. Вот прямо сейчас встать со стула, подойти и обнять, пальцем разгладить морщинку на лбу и прошептать на ухо, что всё будет хорошо. Мин поправляет очки и проходится языком по нижней губе. Сердце пульсирует где-то в горле. Нужно было принять больше таблеток. — Сегодня мы попробуем связаться с этим человеком. Он сейчас здесь, видит и слышит нас. — Существует ли он вообще? Проскальзывает сумасшедшая мысль, ведром ледяной воды окатывающая с головы до ног. Что, если это никакая не диссоциативка? Что, если Чонгук попросту психопат, который сейчас умело притворяется? Такие люди легко имитируют эмоции, и обмануть детектор не составило бы труда. Что, если всё, что делал Юнги, бессмысленно? — Камера нужна для наглядных доказательств присутствия второй личности. Если всё получится, и мне удастся наладить контакт, я позволю и тебе ознакомиться с материалами съёмки — продуктивный метод осознания расщепления. — Не уверен, что хочу быть свидетелем чего-то подобного. — Закусив губу, Чон качает головой. Пальцы комкают край футболки. — Я уже говорил, что ты должен познакомиться с ним, ведь он часть тебя, Гуки. Слишком поздно Юнги понимает, что допустил вольность. Прикусывает язык. Чонгук поднимает горящий взгляд, и этот блеснувший огонёк оставляет послевкусие недоброго. Нет. Это бред. Полный. Сглотнув камень, доктор спешит достать из кармана брюк некое подобие маятника Ньютона: три круглых стальных шарика, каждый на своей цепочке. Заприметив вещицу, задержанный озадаченно выгибает бровь. — Ты когда-нибудь подвергался гипнозу? — Юнги поднимается с места и обходит небольшой прямоугольный стол в допросной, присаживается на его край с противоположной стороны. Сегодня Чонгука посадили чуть дальше, чтобы камера могла снимать парня во весь рост без внешних заслонов. Доктор в кадр не попадал вовсе. Сейчас же в небольшой квадратик, транслирующий запись, влезают его локоть и бедро. — Если не считать детские забавы, то нет. Мин кивает. — Тебе нужно расслабиться. Не стоит бояться. Этот метод погружения в сознание абсолютно безвреден. Я буду контролировать процесс, — и если что-то пойдёт не так, мгновенно выведу тебя из состояния гипнотического сна. Но это психиатр решает не добавлять, минимизируя любые риски зарождения паники со стороны пациента. А пойти может многое не так, если второй Чон Чонгук всё же решит показаться. — Хорошо. Я вам доверяю, Юнги-щи. — Как давно господин Мин сменился на Юнги-щи? Доктор снова кивает и выпускает цепочки, скреплённые небольшим кольцом, из зажатого кулака. Шарики стукаются друг о друга, а после начинают размеренно раскачиваться, при столкновении порождая лёгкий ненавязчивый звук, повторяющийся через равные промежутки времени — некое подобие метронома, задающего музыканту определённый ритм. Боже! Как же давно Юнги не практиковал гипноз! Может вообще ничего не получиться! — Я понимаю, что этот стул не самое удобное место, но сядь максимально комфортно. — Гук слушается и спускается чуть ниже, расставляя ноги шире. Руки перестают комкать джинсу. — Следи пожалуйста за шариками. Занимательно, не правда ли? — Парень молчит, но его глаза бегают туда-сюда. — Я ими вовсе не управляю, а они продолжают качаться. Размеренно, неспешно. Это успокаивает, верно? Голова медленно очищается от мыслей, и звук маятников главенствует в этой пустой светлой комнате, залитой солнечным светом. Слышишь? Этот ритм — пульсация твоего сердца. Сосредоточься на нём. Почувствуй. Пропусти через себя. — Юнги облизывает пересохшие губы. Чонгук заворожённо следит за движением шариков, но глаза его больше не широко распахнуты. Они наливаются тяжестью. Взгляд лишён былой осмысленности. — День сменяет ночь, Чонгуки. Солнце уходит на покой, и сумерки медленно наполняют комнату. Ты больше не видишь её очертаний. Лишь биение сердца. Сконцентрируйся на нём. Но не бойся. Темнота, облепившая каждый уголок твоего сознания, мягкая и тёплая, рыхлая как сахарная вата. Прикоснись к ней. Отдайся. Тебе следует и самому отдохнуть. Разве не хочется? — Юноша лениво кивает. — Тогда закрой глаза, Чонгуки. — Пациент послушно слепляет свинцовые веки. Дышит глубоко, ровно — широкие плечи высоко вздымаются, грудная клетка раздувается. — Вот так. Молодец. Тёмная завеса медленно рассасывается, расступается. Ты принял её, а она в ответ приняла тебя, позволяя видеть сокрытое. Перед тобой пустыня. Бесконечная, тихая, прохладная, ведь сейчас ночь, и над головой сияет звёздное небо. Вокруг только мягкий песок, высокие дюны на горизонте и мой голос, который будет твоим проводником. Не бойся сделать шаг. За первым второй. Пока я с тобой, ты в безопасности. Шарики продолжают раскачиваться, цикличными звуками столкновения убаюкивая размякшего на стуле Чонгука. Доктор следит за его лицом: как приоткрываются губы, как едва заметно двигаются глазные яблоки под веками и дёргается кадык. Голова медленно склоняется к плечу. Плечи продолжают подниматься. Хорошо. Получается. — Ты идёшь только вперёд. Босые ступни проваливаются в толщи песка. Тебе нравится, это приятно. Обжигающая желтизна дня угасла под слоем серой пыли. Лунный свет серебрит распростёртый перед тобой песчаный океан. Но сейчас нужно обернуться, Гуки. Позади стоит зеркало. Не бойся и подойди к нему. — Пациент вновь послушно кивает, и это ленивое движение головой едва ли можно принять за знак согласия. — Что ты видишь? Кого ты видишь? — Себя. Это ведь зеркало. — Подступи ближе. Максимально близко. Но не касайся его. Чонгук хмурится, сводя брови на переносице. — Всё в порядке? — Вроде да. Слишком темно, чтобы рассмотреть, но… Это странно, обычно я… — Спи, Чонгук. Ты должен немедленно уснуть. Голова парня резко падает на грудь. Он начинает чуть слышно сопеть. Юнги сглатывает. Свободной рукой утирает выступивший пот на лбу. — Я хочу поговорить с тобой. Чонгук нас не слышит. Тишина. Долгие две минуты тишины. Никто не обещал, что будет легко. — А ты, оказывается, трус. Неужели я могу причинить тебе вред? Тебе, кто с особой жестокостью не один год потрошит людей. Мин слышит усмешку. Только слышит, потому что длинная чёлка парня закрывает опущенное лицо. И этот смешок заставляет кровь заледенеть в жилах. — Как я могу к тебе обращаться? — Мне нравится определение Кровавый Палач. Юнги вздрагивает. Этот голос не принадлежит Чонгуку: он ниже, грубее, с нотками хрипотцы. С насмешливыми саркастичными интонациями, пестрящими самодовольством. Пальцы в кармане брюк сжимаются в кулак. Рваный выдох вылетает через стиснутые зубы. — Звучит мерзко. Тебе подходит. Очередная усмешка. — Где вас учили грубить пациентам, а, док? Парень поднимает голову, и психиатр теряется на мгновение. Перед ним Чонгук, но в то же время не он. Те же черты, но изогнуты иначе. Глаза будто засели глубже, появился прищур, и морщинки в уголках вовсе не кажутся милыми. Два тёмных бездонных колодца полнятся ехидством и презрением. Подбородок утяжелился. Скулы заострились. Губы стали тоньше. Тени падают иначе, делая контуры резкими, формы грубыми. Чонгуку, которого доктор знал, будто срезали лицо и повесили на другого человека, а тот персональной мимикой рисует совершенно чуждое выражение на заимствованном полотне. Это жутко. До мурашек. Подобное Юнги наблюдал лишь в фильмах, когда из одержимого изгоняли беса. — Непривычно, да? — хмыкает сидящая напротив карикатура. Взгляд скользит по мужчине напротив оценивающе, и от этого осмотра Юнги становится не по себе. В груди скапливается камнем тяжесть, к горлу подкатывает тошнота. Маятник продолжает колебаться, и теперь стуки шариков вторят учащённому биению сердца. Хочется вдохнуть, да только воздух из переговорной кто-то выкачал. — Кукольное личико Гу-гу куда милее, не правда ли? У доктора начинает кружиться голова. Чувство контроля, которое он держал на коротком поводке таблетками, медленно вырывается из плена, стягивая с оскаленной пасти намордник. Нужно было взять с собой те остатки из бардачка, принять до сеанса гипноза. Сейчас нельзя расклеиться. Нельзя подвести. — И всё же, как я могу тебя называть? — Психиатр игнорирует провокации. Хочется побыстрее закончить диалог — под этим взглядом ты ощущаешь себя букашкой на лабораторном столе. Обнажённый. Незащищённый. Муха в липкой паутине чужого безумия. — Чонгук-номер-один. Решительный-Чонгук. Чонгук-с-яйцами. — Задержанный деловито, с напускной задумчивостью осматривает комнату. Наткнувшись на красный мигающий огонёк установленной неподалёку камеры, меняется в лице: ухмылка резко меркнет, уступая место недоумению. Нахмурив брови и плотно сжав губы, парень кивает в сторону пишущей техники: — Что это ещё за хрень? — Разве тебе не нравится публичность? Кровавый Палач местная знаменитость. — Что это за хрень, док? — Всевдо-Чонгук повышает голос. Нет и тени былой насмешки — лишь набухающая как пузырь злость, сияющая нездоровым блеском в чёрных глазах. — Немедленно выключи! Я тебе не сраная зверюшка, чтобы кривляться на камеру! — Всему виной тот случай на стоянке у отеля Лотос, да? После него ты не жалуешь камеры? Ведь одна такая как раз помогла усадить тебя за решётку. Пузырь лопнул. Чонгук подрывается с места, за доли секунды подлетает к установке и сбивает её клубком сцепленных рук. Лязг разбитого устройства, разлетевшегося на чёрные пластиковые ошмётки, остаётся для Юнги незамеченным. Кровь приливает к вискам, шумит как плещущиеся волны в океане. А дальше тишина. Маятник это сердце, а сердце — звуки прибоя. Находясь в коконе оцепенения, доктор не замечает, как в переговорную врываются охранники, как хватают Чонгука, подскочившего к Юнги вплотную и намеревающегося ударить. Контроль медленно утекает сквозь пальцы, а те в свою очередь выпускают кольцо с цепочками, позволяя стальным шарикам спикировать на пол, и этот грузный БУМ наконец приводит мужчину в чувства. Глубоко вздохнув, Мин пытается сфокусироваться. Перед глазами плывёт, и усилившаяся тошнота не предвещает ничего хорошего. Напротив из хватки двух конвоиров что есть мочи вырывается Чонгук. Плюётся ругательствами, шипит, дёргается и метает взглядом молнии. Своими чёрными всепожирающими безднами он срывает с доктора кусок плоти за куском. Больно. Особенно, если успел влюбиться в эти оленьи глаза, блестящие тысячами звёздочек. — Чонгук! Ты слышишь? Проснись! Немедленно! Ты должен проснуться! — Когда-нибудь твоего Чонгука не станет! Когда-нибудь я выкорчую этот сорняк из своей головы! Влажные ладони сжимаются в кулаки. Юнги делает глубокий вздох — поступивший в лёгкие кислород ощущается горсткой песка. Ноги ватнеют. Нельзя подвести. Нельзя. Боже! Как же нужна таблетка! — Открой глаза! Сейчас же! Зеркало! Отойди от него! — Мин сокращает расстояние и под недоумённые и напуганные взгляды конвоиров прикасается к чужому плечу. — Чувствуешь? — говорит тише, мягче. — Это я, Юнги. Ты в безопасности. Я рядом. Проснись. Тело в руках охраны разом обмякает. Горящие лютой ненавистью глаза закатываются и закрываются. Проходит секунд тридцать — доктор не перестаёт сжимать мальчишечье плечо. Наконец слышится хриплый стон. Голова поднимается. Перед Юнги прежний Чонгук. Его Чонгук. — На сегодня достаточно. Тебе нужно отдохнуть. — Надо бы отойти, но Мин продолжает стоять напротив, продолжает касаться. Мужчины в форме слишком поражены происходящим, чтобы обратить должное внимание и задаться вопросами. — Что случилось? — Всё в порядке. Всё хорошо. Ты молодец. И только последняя фраза является правдой.