Багровый Нимб

Серая беспросветная мгла. По ветровому стеклу барабанит дождь, и дворники не успевают растирать змеями извивающиеся потоки воды. В салоне Шкоды клубится сигаретный дым: приоткрыть окно значит щедро умыть лицо и кожаную обивку в придачу. Юнги ничего не имеет против туманной пелены перед глазами, он и сам подумывает ограбить закинутую в бардачок пачку. — Почему ты позвал меня? — спрашивает Тэхён, выпуская через нос облачко дыма. Мин пожимает плечами. — Я слишком занят в последние недели. Ты сам знаешь, что дело Чонгука забирает всё свободное время, но, как бы там ни было, я скучаю по тебе. — И, стало быть, поездка в Пусан некая альтернатива нашим старым-добрым посиделкам? — Брошенный смешок красноречивее некуда намекает, что в слова свои мужчина верит с трудом. Юнги, если признаться, тоже. — Типа того, — кивает в ответ и наконец тянется за сигаретами. Одиночество больше не кажется комфортным. Часы наедине с собой пытке подобны. Каждую секунду Юнги ощущает физически. Стоит стрелке с характерным цоканьем сдвинуться, как мозг пронзает острая длинная игла. Раньше мужчина не замечал за собой чувствительности к звукам. Он больше не открывает окна, ибо уличные шумы доводят до бешенства и повышают чувство тревоги; отключил уведомления на телефоне и компьютере; перестал слушать музыку в машине. От осознания и принятия очевидных проблем Мин убегает, ссылаясь на излишний стресс, да только от мыслей скрыться никак не получается. Они расковыривают сознание до кровоточащих ноющих ранок, боль становится нестерпимой, и каждый раз потребность в заветной таблетке возрастает. Приступы одолевают с завидной периодичностью. Увеличивающаяся доза «спасения» обратно пропорциональна часам ремиссии: волна накрывает с головой всё чаще и чаще, заставляя глотать капсулы снова и снова. Лучшему другу Юнги не сознается, что пригласил его составить компанию в дороге лишь потому, что провести лишние два часа в одиночестве это добровольно накинуть на шею петлю и затянуть потуже. Таблетки? Опасно в дальний путь. За рулём нужно держать концентрацию, а под приходом волшебных пилюль реальность отодвигается на второй план. Реальность вообще в последнее время доктора не жалует, смешивая настоящую потребность в анестетиках с надуманной. — Ну и как продвигается следствие? — интересуется Тэхён, с тревогой замечая, что прикурить с первого раза у друга не получается: руки мелко подрагивают. — Если бы не Намджун, мы бы были в дерьме. Я всё ещё не знаю, как расплачиваться с тобой за финансовую помощь. — Не бери в голову. Если удача в деле этого мальца сделает тебя счастливым, то и я буду счастлив. — Губы Мина трогает едва заметная улыбка, отчего и у Тэхёна на сердце теплеет. — Может быть когда-нибудь постучусь к тебе в кабинет, лягу на кушетку и поплачусь на нерадивость бывших. Сделаешь для друга скидочку на консультацию? — Я выступаю твоей жилеткой для нытья и вне специализации психиатра. Ким фыркает и тушит тлеющий окурок. Зачесав ото лба песочную копну пушистых волос, он поворачивается к водителю. — А если серьёзно? Юнги зависает на мгновение, а после в недоумении вскидывает бровь. Пальцы на руле сжимаются сильнее. — Ты о чём? О твоём состоянии, которое ухудшается не по дням, а по часам. — О следствии. Расскажешь своему любимому спонсору подробности, или информация строго конфиденциальна? Доктор заметно расслабляется. Хмыкнув, делает глубокую затяжку. — Я надеялся, что мы поболтаем на отстранённые темы. — В поездке в Пусан по делу Чонгука..? Логично, друг мой. Мин безучастно пожимает плечами, а через пару секунд выдаёт: — Отец вчера звонил. Снова упитый в хлам. Просил денег, а когда я отказал, назвал меня никчёмным куском дерьма. Ким закусывает губу. Пальцы сминают графитовый свитер на плече. — Я недавно общался с мамой по видео-связи, она упоминала, что твой снова запил, но, полагаю, эта не та информация, которую следует докладывать незамедлительно. — Поверь, его бухие предъявы уже как лет пять не оказывают на меня давления. С клеймом ничего не достигшего позора семьи я давно смирился. — Тебе следует оборвать с ним связь. — Я подумаю, — бросает на автомате, не вкладывая в слова и капельки смысла, ведь он не прекратит общение, даже размышлять над «за» и «против» не будет. Юнги тянется к отцу несмотря ни на что, и в этих абьюзивных семейных отношениях он из раза в раз добровольно приносит себя в жертву с отчаянной надеждой на перемены. Слепая потребность любви не доведёт до блага, и как бы Тэхен ни пытался окружить друга заботой, компенсируя родственное безразличие, одного его никогда не будет достаточно. Сначала отец, затем Пак Минджу, теперь этот Чонгук. Нужно быть слепым, чтобы не замечать, что история Палача и все вытекающие проблемы со следствием на Юнги пагубно воздействуют, заставляя старую деревянную лодку с прогнившим досками вновь выплывать в открытый океан.

***

В Пусане с погодой поприятнее: стальное тяжелое небо хотя бы не извергается литрами воды. Душно, спавшая на десяток градусов температура по-прежнему остаётся запредельной, повышенная влажность липкой плёнкой оседает на коже. Шкода тормозит на пустой парковке старенькой пятиэтажной постройки. Кирпич, когда-то выкрашенный в белый, сейчас местами жёлтый как застойная моча, а местами — закоптело-серый. Облупившаяся краска на деревянных подрамниках, паутина трещин на стёклах первого этажа. Зачахшие, а где-то вытоптанные, цветочные клубы в середине июля. Если на содержание детских домов и выделяются средства, идут они явно не по назначению. — Живописно, — констатирует Тэхён не без иронии и приглаживает пушащиеся от влажности волосы. Юнги пристраивается пятой точкой на капот Шкоды и достаёт пачку сигарет. Товарищ спешит стрельнуть одну. — И как ты куришь эту дрянь? — фыркает, сделав затяжку. — Извините, но тонких дамских со вкусом клубники сегодня не завезли. Надо бы наградить друга за дерзость подзатыльником или ударом под рёбра, но Тэхен лишь улыбается уголками губ, радуясь, что Юнги всё ещё способен шутить и плеваться ядом. Внутри ничем не лучше, чем снаружи: ободранные обои, стёртая плитка под ногами, жёлтые кляксы на потолке, кричащие о щедрых протечках. Растения в горшках походят на запустелое кладбище фотосинтеза. Тяжелый запах сырости душит буквально с порога. Шум и гам. Мальчишка лет семи врезается в Тэхёна и тут же сверлит его большими виноватыми глазами, но пострадавший даже и не думает злиться: треплет парнишку по кудрявой копне шоколадных волос, а тот улыбается во все зубы, очарованный величием красивого статного дяденьки. У Юнги от скользнувшей в ореховых глазах мальчика надежды сердце неприятно сжимается: сколько таких Тэхёнов дети встречают и провожают с мыслями, что вон он, тот самый, кто меня заберёт? В кабинете директрисы пахнет варёными яйцами и дешёвым растворимым кофе. Миссис Хвэ худощавая пожилая женщина с грубыми заострёнными чертами лица. Чёрный свитер с высоким горлом, прямые свободные брюки. Волосы с первыми проблесками седины собраны в высокую причёску. Суровый холодный взгляд, тонкая линия почти отсутствующих губ. Образ, никак не внушающий детворе спокойствия и умиротворения в стенах нового дома. Гостей миссис Хвэ спешит усадить на небольшой диванчик у стены, потёртый и с въевшимися тёмными пятнами, предлагает напитки на выбор, а ещё без устали улыбается по все тридцать два, так и сочась напускным радушием. На людей, заинтересованных вопросами усыновления, нежданные визитёры походят мало, оттого на уме встаёт лишь логичный вопрос потенциального спонсорства. Холёный вид Тэхена как нельзя лучше ласкает влажные фантазии о лёгкой прибыли. Но стоит заявить, что причина визита — выпустившийся четыре года назад подопечный, приветливая маска услужливой хозяйки быстро соскальзывает с помрачневшего лица. — Чон Чонгук, говорите? Не помню такого. Через наши двери проходят десятки мальчиков ежегодно. — По тону миссис Хвэ нетрудно догадаться, что неугодных посетителей она хочет выставить как можно скорее. — Вы ведь документально оформляете каждого поступающего, ведёте картотеку? Можно ознакомиться с материалами архива? — А вы с какой целью интересуетесь? Юнги слышит скрип собственных зубов. Глубоко вздохнув, он правой рукой сжимает складку штанов на бедре. Надменную физиономию старой суки хочется размазать ударом кулака. — Чон Чонгук обвиняется в массовом убийстве. — Мужчина пытается подавить агрессию, пытается игнорировать начинающие впиваться в мозг иглы. — Сейчас он под следствием. У парня наблюдаются психические отклонения. Я — его лечащий врач. Раскрытые мотивы женщину не впечатляют. Вопросительно изогнутая бровь служит единственным ответом. — И какое отношение к этому имею я и мой интернат? Психиатр до боли прикусывает щёку. Участившееся сердцебиение заставляет пожалеть о чрезмерной самонадеянности: наличие рядом Тэхена не приравнивается к отсутствию потребности в таблетках. — Мальчик провёл здесь шесть лет. Лишился отца он в самый нестабильный для формирования психического скелета момент. Любой внешний диссонанс мог обернуться катализатором болезни: будь то непринятие одногруппников или же ссоры с воспитателями. — А почему следственными вопросами занимается не полиция? — Юнги только раскрывает рот, но ему не дают проронить и слова: — Вы можете предъявить мне хоть какие-то документы, удостоверяющие вашу личность? Я не имею права делиться конфиденциальной информацией с первыми встречными. Если для судебных разбирательств так важна информация, то я с радостью поделюсь ею после предоставления соответствующих бумаг. Пальцы сильнее сжимают ни в чём не повинную штанину — кожа на костяшках обещает треснуть от натяжения. Удары сердца оглушают в образовавшемся густом вакууме. По вискам заряжает тяжеленный молоток, заставляя каждую извилину в голове вибрировать. Юнги готов выдать колкость, готов выйти за рамки учтивости, позволяя голодному зверю внутри показать зубы, но ему вновь мешают заговорить, правда, на этот раз уже Тэхён. — У вас в кабинете есть камеры? — Недоумевающая Хвэ сводит брови и бросает растерянное «нет». — Отлично. — Ким пожимает плечами и поднимается с дивана. Рука тянется за бумажником в заднем кармане брюк. Тэхён тот тип людей, который в век цифровых технологий не пренебрегает при себе наличными, поэтому прямо сейчас отсчитывает с десяток крупных купюр и бросает на стол перед ошеломлённой женщиной. — Вопрос о документах можно считать закрытым? Миссис Хвэ прокашливается, прикрывая рот рукой. На валяющиеся перед носом деньги она даже не смотрит, но холодная отстранённость в карих глазах сменяется масляным блеском. — Что конкретно вас интересует? Тэхён улыбается уголками губ и оборачивается к другу, сейчас похожему на бледную восковую статую. — В интернате есть детский психолог? — Женщина кивает. — Мне нужны его контакты, а ещё нужен список сотрудников, имеющих непосредственный доступ к общению с детьми. Если вы ничего не помните, может они скажут мне больше о Чонгуке. — У нас есть ведомость происшествий. Я могу проверить, попадал ли ваш мальчик в какие-либо передряги. Ещё попробую отыскать его личную карточку. Юнги нервно усмехается. К горлу подкатывает комок желчи, который хочется сплюнуть старой суке под ноги. Как, однако, быстро развязывается язык и появляется желание сотрудничать, если кошелёк щедро подзаряжают. — Будьте добры, — просит Тэхен и, как только кивнувшая миссис Хвэ уходит, он возвращается к другу на диван. Рука ложится на колено. Юнги напряжён. Натянут как струна. — Ты в порядке? Психиатр переводит на Кима ничего не выражающий остеклянелый взгляд, смотрит так, будто перед ним незнакомец. Холодок успевает пробежать по спине Тэхена, прежде чем внезапное помутнение рассеивается и прорастают зачатки осмысленности. Закусив щёку, Мин сосредоточенно потирает шею. — Что-то случилось, когда ему было четырнадцать. Этому должны быть свидетели. Тэхён кивает. Сглатывает вязкий нервный ком и сжимает пальцы чуть сильнее на чужом бедре. Нужно быть слепым, чтобы не замечать нестабильность друга, его прогрессирующий рецидив. Тема самочувствия всегда входила в список запретных, ибо говорить правду, а значит сознаваться в собственной уязвимости и призывать к жалости, не в характере Юнги. Последняя смелая попытка перейти черту и докопаться до истины закончилась неконтролируемой вспышкой агрессии. — И что ты намерен делать? Если никто из персонала ничего не знает, то будешь выискивать одногруппников Чонгука, которые давно уже выпустились? А если расщепление произошло вообще не в стенах интерната, а «до» или «после»? Парень же всё равно не помнит этого. — Для начала нужно проработать хоть что-то. И по симптоматике «после» никак не получается. — Ты на все сто веришь его показаниям? Юнги делает глубокий вдох и позволяет векам сомкнуться. Кадык дёргается, пальцы сжимаются на бедре. — Я поверил ему с самого начала, буквально с первой встречи, задолго до открытого появления второго Я. Не знаю, как объяснить всё это. Не нахожу слов, чтобы ты понял. Это на подсознании, Тэхён. Я так чувствую. — Он нравится тебе? Юнги вздрагивает как от пощёчины. Смочив бледные потрескавшиеся губы, он переводит на друга растерянный взгляд, выглядя не краше побитой уличной собаки. Тэхён уже жалеет, что отважился спросить. Хочет отмотать время вспять, чтобы не видеть близкого человека, уязвлённого его же словами. Ким не предполагал, что заденет струну и та отзовётся нотой боли в карих усталых глазах. В кабинет возвращается миссис Хвэ, к счастью Тэхёна, лишая Юнги необходимости копаться в ответах. — Последние два года мы ведём электронную ведомость, а старые бумажные экземпляры уничтожаем по прошествии пяти лет с момента выпуска мальчиков, иначе наш архив попросту взорвётся. В интернате имеется «дело» на каждого учащегося. Вот что касается вашего Чонгука. — Совсем тоненькую папочку женщина передаёт всё ещё не пришедшему в себя доктору. — Всякий инцидент регистрируется и подшивается. Мы старается свести к минимуму любые происшествия и повысить культурный уровень наших подопечных. Юнги начинает изучать скреплённые степлером, смятые по уголкам листы — их от силы не больше шести. Состряпанная на коленке биография не изобилует новыми сведениями: заурядность подростковых лет Чонгука в стенах приюта помечалась в следственных бумагах. Неконфликтный. Держался особняком. Ни одной драки за шесть лет. Вредных привычек не зафиксировано. Сбежать не пытался. С полицией отношений не имел. Из полезного мужчина выделяет лишь имена членов воспитательной группы, работавшей с потоком Чонгука. — Кто из упомянутого персонала по-прежнему занимается с детьми? — Штат не меняется вот уже несколько лет. — Значит, при желании я могу поговорить с каждым сотрудником? — Позвольте? — Миссис Хвэ тянется за папкой. — Освежу память. Сидящие в колодце грузных обвисших век карие глаза женщины прищуриваются. Тяжело выдохнув, она открывает верхний ящик стола и тянется за очками. — Ли Сохи. Несчастный случай четыре года назад. Остальные работают по сей день. — Это же воспитатель подростковой группы? Она вела Чонгука с четырнадцати до шестнадцати? — Миссис Хвэ вновь погружается в содержимое бумаг и согласно кивает. — А что с ней произошло? — Простите, а какое это имеет отношение к вашему делу? — Если доктор спрашивает, значит, большое, — вступает в диалог Тэхён. Улыбка на его губах режет острее бритвы ножа. Директриса неловко прокашливается. — Насколько мне известно, мисс Ли пострадала во время ограбления своей квартиры. — Мисс? — переспрашивает психиатр. — Да, Сохи не была замужем. Проживала она тоже одна. Труп обнаружили соседи спустя неделю — по запаху. Юнги облизывает пересохшие губы. Мужчина не может объяснить, почему тревожность червячком свивается в его желудке. — У вас ведь хранится информация о сотрудниках? Дата рождения, адрес, фото. — Вы меня извините, но разглашать данные работников я не имею никакого права. Это конфиденциальные сведения, подсудное дело. Наши подопечные — одно, а люди, с кем у интерната сугубо деловые отношения, — совсем дру… — У мисс Ли нет с вами никаких отношений: она мертва, — Тэхён весьма резко обрывает чужой поток негодований. — Если же вы хотите, чтобы всё было честно и законно, то мы можем это устроить. Через несколько дней к вам приедет полиция, заберёт вас в участок для дачи показаний — возможно, не единожды, — дальше действительно будет суд, куда вас непременно вызовут как свидетеля. А ещё правоохранительные органы могут заинтересоваться вашим приютом с точки зрения рентабельности. Им будет интересно узнать, куда сливается весь государственный бюджет. — Юнги звучит жёстко и бескомпромиссно. Не моргая он сверлит в побледневшей женщине дыру. Рука сжимает складку брюк. Дыхание частое, прерывистое, по щекам ходят желваки. Собеседница этого не замечает, а вот Тэхён — да. — Хорошо. Дайте мне несколько минут, — сдаётся миссис Хвэ и наклоняется к кнопке питания, чтобы вдохнуть жизнь в доисторическую модель персонального компьютера. Системный блок начинает неприветливо гудеть, а синий свет от толстого монитора оставляет яркие блики на круглых очках, съехавших на кончик носа. — Всю информацию о сотрудниках мы успели оцифровать. С каждой минутой, что миссис Хвэ копается в электронном агрегате, червяк внутри Юнги разрастается. Во рту сушит — хочется стакан воды. Гудение компьютера назойливой пчелой петляет вокруг мозга, норовя ужалить, всадить очередную иглу. Обеспокоенный Тэхён кладёт руку другу на плечо, но Мин дёргается и скидывает её, словно на него приземлилась жирная навозная муха. — Готово. Зачитать или сами посмотрите? Не отвечая на вопрос, Юнги подрывается с места и в пару шагов оказывается за спиной у директрисы. Одна страница вертикальной ротации. Беспросветные ряды текста, разбавленные росписью мисс Ли и печатью учреждения внизу листа и квадратиком фотографии вверху. Чёрно-белое изображение кажется доктору знакомым. Он уже видел подобное. Видел в стопке выданных ему следственных материалов. По виску медленно стекает капля холодного пота. Юнги сглатывает, но протолкать ползущего вверх по горлу червяка не получается. Это скользкая тварь закупоривает глотку — большая и толстая, она больше походит на змею. Мин начинает задыхаться. Ли Сохи. Чёрные длинные волосы. Сорок три года. Женщина, в лице которой переплетаются черты четвёрки, замученной Чонгуком.