оттенки индиго

Лиза смотрит прямо, губу закусив, а в глазах так и читается маленькое беспокойство — пусть ранее даже не думала об этом, ей откровенно было плевать, она, сама того не осознавая, не хочет оставлять Виолетту. Что-то держит. — Сбежим? — выдохнув на слове дым, та моргает несколько в смятении, брови подняв. Андрющенко кивает, глядя в зелёные глаза серьёзно. Туша сигарету о перила, Малышенко слабо улыбается, и индиго не понимает, почему эта улыбка её расстраивает. «Грустная улыбка?..» Как улыбка может быть грустной? — Я знаю, что ты имеешь в виду. Так уже делали, — побольше воздуха вдыхает, — давно, ещё до того, как меня загремели... По рассказам, это реально. Если подкупить кого-то из сотрудников. — Она говорила про Юрия. — Значит, шарит, — головой качает; и если уж Виолетта одобряет, то последние сомнения Лизы насчёт порядочности Захаровой могут спокойно улетучиться. Она выдыхает. — Я пока не знаю, что она подготовила, но если схема протоптана... — индиго вдруг замолкает и смотрит на подругу, которая мотает головой так, что кудри каре забавно бьются о щеки — она не нарочно обращает на это внимание. — Скорее всего, тебе скажут с кем-то подраться, как зачинщика тебя посадят в карцер, а потом поднимут тревогу, что из колонии сбежал заключённый и начнут розыск. — Мы можем вместе подраться! Как тогда, помнишь, когда мы познакомились... — Посмотрим ещё, че скажут, я тебе помогу, — улыбка вновь украшает лицо Вилки, и почти сразу её брови хмурятся — Андрющенко всегда поражается тому, как та на эмоции богата, — но поэтому-то бежать одному безопаснее, Лиз. Неприятное скольжение по ребрам холодом проходится на пару с ветром в волосах. — Я без тебя никуда не пойду... — бормочет чуть тише, со всей серьёзностью и руки на груди сложив. — Ты только попала сюда, и если за тебя взялись, нельзя упускать такой шанс! Двоих всегда легче найти, чем одного. Тем более, одну из нас могут поймать на полпути... Эй, — Малышенко касается плеча той. — За меня не переживай. Лиз, мне немного осталось. Ну, относительно немного. Я лучше досижу, а потом выйду, дай бог, исправленная, — смеётся. — Мгм... — Ты же меня дождёшься? — Мгм... Девушка солдата, блять. — А я тебя на верность проверю, обязательно! — взносит указательный палец, точно намереваясь подчеркнуть всю грозность, находящуюся в игривых глазах и поджатых бантиком губах. — Дождусь, куда я денусь, — Лиза закусывает щеку, судорожно перебирая мысли в голове, создающие целый хаос. Виолетта права. Чтобы не подставить тех, кто хочет помочь индиго, — пусть она всë равно не доверяет этой бескорыстности, — нужно действовать в одиночку. Обо всëм остальном она подумает потом.

***

За день до четверга около десяти утра Андрющенко вновь вызывают на принудительное свидание. Это когда человек представляется близким родственником, старшим знакомым или типа того. Девушка выдыхает опустошённо, отрываясь от попыток в вышивание. Здесь строгий режим: ранний подъем в шесть утра, уборка по дежурству, работа в мастерской — обуви клеить, росписи на ткани, разное рукодельничество только в свободное время. Лиза сейчас пропускает завтрак. На кровати удобно вышивать утром, ведь свет солнца из окна падает как раз на её подушку, чего более чем достаточно по сравнению с одинокой голой лампочкой на всю огромную комнату-спальню, которая ещё и помигивает, словно издеваясь над положением здешних. У Лизы пальцы исколоты, но она не сдаётся, ведь картинка голубоглазой хаски слишком красивая, чтобы бросить. Подойдя к камере, она оглядывается в поиске надзирателей, но не находит никого. Даже охранника. Она сглатывает, и в тишине помещения ей кажется, что это слышно очень громко; фаланги пальцев дрогают в оледенении при одной дурной мысли. Не могли же они сделать это раньше, чем Захарова. Или на это согласился кто-то более значимый, чем охранник... Она вздрагивает, когда слышит, как отворяется дверь и входит женщина, знакомая ей. Те же квадратные аккуратные очки с тонким обрамлением, русые блестящие волосы в вечном тугом пучке — она их хотя бы иногда моет? — юбка-карандаш — всë это ясно ассоциировалось у Лизы с местом, в которое она не хочет больше возвращаться никогда. Она всë ещё одна. — Что ж, я думаю, мы с вами договорились? — женщина разговаривает с кем-то сзади, и этот голос-колокольчик бьёт в ушных перепонках индиго, как колокола в церкви. Она молчит, ожидая ещё чего-то, — узкие глаза гостьи бросают взгляд на неё, а затем заходит та, что следит за порядком. — Не раньше выговора, милочка, — в интонации той, напротив, сквозит яд. — Но ведь заведующий сказал, что на следующем собеседовании мы всë обсудим детально, — губы в красной помаде растягиваются в улыбке пуще прежнего, когда она начинает испепелять взглядом индиго, просто прикованную к бетонному полу. Ей хочется убежать, выпрыгнуть в окно, да хоть на три метра под землю, только бы оказаться подальше от тех отрывков, что всплывают в голове при их голосах. Но она стоит и смотрит, даже вызывающе. Рассудок её не настолько помутнен — она буквально за решеткой, и она в себе. Усмешка в ответ будто никак не влияет на знакомую женщину, и та просто оставляет пакет «Гитлеру в юбке», — так прозвала её Виолетта, — у которой лицо наливается краской, а из носа словно вот-вот пойдёт пар. — Мало ли чего он может наобещать, он занят целыми днями. — Вероятно, для тебя он занят? И это что-то, присущее женщинам с одинаковым характером в таких ситуациях, нависает тёмным облаком под потолком; Лиза смотрит то на одну, то на вторую. «Она так легко выводит её из-за какого-то мужика?..» — Оставь при себе, — цедит сквозь зубы, но выполняет свою работу, отставляя передачку. — Я попрошу его позвонить тебе! — она ухлестывает так быстро, пропадая из виду, что Андрющенко вспоминает только спустя пару секунд, что уже можно отмирать. На её памяти несколько похожих случаев с той, и она помнит, что характер у женщины был такой по натуре, ведь добиться этим чего-то, кроме удовольствия, нельзя. Надзирательница швыряет пакет под нос индиго, похлопав в ладони, словно от пыли отбивается. — Держи и иди завтракай со всеми. — Ага... — уходит в столовую послушно, но там пусто: все уже поели. Она беспардонно садится на подоконник и открывает пакет, в котором опять запрятаны записки. Лиза не хочет их читать, но взор так или иначе цепляется; её напрягают эти походы, которые становятся всë чаще с каждым днём; и то, как эти люди рьяно убеждают заведующих, что она сумасшедшая и её нужно отправить в дурку — впрямь скоро заставит её биться головой о стену. Грёбанная Захарова со своим четвергом. Лиза усмехается себе под нос едва заметно тому, что этот заветный четверг стал светом в конце туннеля. ... Считай, ты на КРЮЧКЕ. Зараза. ... Она выбрасывает всë.

***

В четверг на прогулке, пока все кормят голубей во дворе, общаются о чём-то или играют в карты, Юрий наконец-то подаёт какие-то знаки; Лиза, честно признаться, думала, что он немой; она ведь не знает, что у него горе; она в принципе не знает, что такое горе. — Подерись с кем-нибудь, — шепчет на ухо, оглядываясь не то что бы с опаской, скорее с внимательностью. Елизавета кивает, взглянув на Вилку посреди травы, которая так весело танцует в центре голубиного народа, заставляя их взлетать и оседать с кусочками сухарей. Девчонки поют какую-то частушку и хлопают в ладони, кто-то подтанцовывает. «Всегда весёлая» — губу кусает, со странным чувством внутри борясь, идёт к беседке. — «А когда мы прощаться будем, тоже будет такой?..» Виолетта отличается от остальных, и это заметно сразу. Её ослепительная улыбка, задорные зелёные глаза словно излучают всю ту энергию, бьющуюся в ней через край; для Лизы девушки здесь, по сравнению с Виолеттой, — безликие и бесчувственные. На обеде, кладя в рот ложку сваренной не солёной гречки, Лиза смотрит на то, как Малышенко показывает «мастер-класс по этикету» и пьёт компот с выставленным мизинцем, в итоге пролив его на себя и рассмеявшись. — Новости есть какие-то? — спрашивает, вытираясь салфетками; — Да, сегодня. — Что? — Мы отпиздим друг друга в слоу-мо. — Е-е-е. Виолетта тянет кулак к животу Лизы, и та сгибается, хватаясь за него и издавая протяжный стон. Андрющенко следом отвечает «в грудь». — А-ах, нежнее! — индиго вдруг замирает, тупо глядя на ту, и Малышенко начинает смеяться. К вечеру постановочная драка имеет более театральный характер. Их начинают разнимать уже сейчас, но Вилка с самой остервенелой улыбкой продолжает атаковать индиго, а та старается не пропускать удары, чтобы и самой зарядить; вскоре приходят охранники и, взяв под руки Андрющенко, выводят её в карцер. — Этой ненормальной нужно жить в карцере, ну правда! — подаёт свой громкий голос Юлька. — Она заебала нас всех выводить! Малышенко вслед ей смотрит и подмигивает напоследок с улыбкой едва явной. «Весёлая, всë-таки» — в хватке охранников, Лиза чувствует, что растянула руку.

***

Пока все разбегаются по своим местам по времени к отбою, Лиза сидит смирно, сжав коленки. Она не знает, сколько уже времени прошло. И, как ни странно, она не паникует — тревога есть где-то снаружи, но она так тонка, что её присутствие можно сравнить с надоедливым летающим комаром. Холод стен пробивается сквозь почти прозрачную ткань формы, что можно было бы и заболеть; но Лиза всë равно прислоняется спиной. «Как же хочется спать...» Тело привыкло к режиму в десять уже отключаться, и как результат сейчас оно вялое, глаза слипаются. Она откидывает голову назад, зевая. В дверях слышится шорох, и через пять секунд в камеру заходит Юрий. — Ты почему не ложишься? — голос его суровый подкрепляется взмахом руки. — Ну-ка марш в койку! Андрющенко сначала дергается от неожиданности, а затем кивает, солдатиком улегшись и косясь на него, — часть плана, вероятно. Теперь она молится, чтобы глаза не закрылись окончательно. Охранник выходит, а за ним следует звяк. Дверь закрывается. На полу связка ключей. Лиза открывает один глаз и видит камеру, которая словно на неё смотрит своим широким объективом. Ровно через секунду отключается свет. В испуге и спешке девчонка вскакивает с раскладушки и становится на коленки в поисках ключей, ползёт к двери ближе — полнейшая темнота! — коленки царапаются о пол; подбирая ключи, она судорожно втыкает их по очереди. — Ну, давай же! — громким шёпотом; замок заедает на втором ключе. Индиго чувствует, что ещё немного и ноги перестанут держать её, а руки слушаться совсем. В мыслях лишь то, как бы отсюда удрать. Поскорее. Не думая о том, что может быть, если она не дай Бог останется. За дверьми слышно писк сирены, перерастающий в вой. Нужный ключ оказывается шестым по счету. Дверь открывается трудно, с тяжелым скрипом, и перед Лизой теперь огромный коридор, который она уже думает, как преодолеть быстро, срезав на поворотах. Её прерывает рука, упавшая на плечо сзади. Она ударом смахивает ладонь, повернувшись и уже став в стойку, но это всего лишь Юрий. Он поднял руки вверх. — Пойдём, я выведу тебя, — он берёт её под локоть, и Андрющенко следует за ним, даже не оборачиваясь по пути за спину. Рев сирены разрывает перепонки, аж уши закладывает. Они бредут по темным, отсвечивающим зелёным светом ступенькам, быстрым шагом преодолевая переходы. Если это тот самый черный выход, про который они с Виолеттой договаривались, им удастся встретиться... Но тут никого нет. — Выходи, — голос Юрия вдруг мягкий; Лиза с недоверием глядит на него, как тот открывает двери с помощью этой же связки ключей. Задувает прохладный ветер. — Там тебя ждут. — ... Спасибо, — выпаливает быстро; тот улыбается добродушно, и Андрющенко, не теряя ни секунды, вырывается на улицу. Всë происходит в считанные секунды. Холод тут же обдает со всех сторон, но с теплого помещения это не шибко играет роль. Рядом с дорогой за зданием и ближе к лесу стоит один-единственный черный автомобиль неизвестной индиго марки, а рядом с ним Захарова в кепке и с недокуренной сигаретой. Лиза в миг прибегает, даже не запыхавшись — она оглядывается на секунду назад, оглянув полностью темное здание. — Чего застыла? Полезай. Багажник открыт и из него торчат две большие клетчатые сумки: одна полная вещей, а вторая пустая. Лиза не тратит время на разговоры и группируется уже внутри, поджав коленки к груди и носом в них уткнувшись. Сверху Кристина кладёт мягкое полотенце и ещё какое-то одеяло, а затем закрывает крышку. Машина едет. Захарова старается объезжать ямы, но кочек не избежать, ведь это грёбанный пригород — Лиза сейчас находится на увлекательном аттракционе. Но вскоре дорога выравнивается. — Права, горожане. Проезжая мимо блок-поста, их останавливают патрульные. Кристина сохраняет спокойствие, правда, паника всë же присутствует в её нервных жестикуляциях. Она показывает свои права, которыми, между прочим, очень гордится. — Всë в порядке, не побита, — она показывает авто через окно, бардачок и бутылку воды. Лиза лишь отдалённо слышит голоса, но достаточно отчётливо. Она перестаёт дышать, когда крыша багажника открывается. — Вот, тут просто зимние вещи и одеяла. Я от бабушки еду с села, а в городе хранить это всë — только место занимать. Обещают такую холодную зиму. Показывает сумку с красной курткой очень рядом с индиго. Она зажимает рот и нос ладонями, не издавая ни малейшего звука, и для надежности зажмуривает глаза. — Да, это точно. В дубарях живём, а хотелось бы в Дубаях! — крышка захлопывается. — Езжайте, девушка, хорошей дороги! — Спасибо! Захарова с облегчением снова принимается за дорогу. Андрющенко тепло. Этого для комфорта ей достаточно на данный момент. Она зевает, прикрывает глаза и, сама того не замечая, начинает дремать. Плевать, что будет.

***

Когда только виднеются фонари, проходит около двух часов, прежде чем Кристина паркуется и выходит из машины. Пришлось проехать еще два блок-поста, благо, оба раза закончились без провала. На небе море звёзд, ветер качает ветви высоких деревьев — листья изредка пожелтевшие. Желтый свет фонаря переливается с ними, играясь словно. Она потягивается, прохрустев спиной, и открывает багажник. Куча, на самом деле, вещей. «Максимальная беспалевность» — ухмыляется. Прокатило же. Убрав всë «прикрытие», она обнаруживает мирно спящую индиго.