«быть», а не «не быть»

      Миха в детстве совсем не задавался всякими странными вопросами. Родители твёрдо, уверенно талдычили «ты – альфа, остальное тебя волновать не должно», и мальчишка, не слишком огорчённо пожимая плечами, кивал, «не должно так не должно», доедал суп и бежал на улицу мячик попинать – или кого-нибудь под жопу, тут уж как повезёт.        Не то чтобы он был тем самым задирой-придурком, всё было совсем не так. Мишке никогда не было интересно дразнить других или намеренно нарываться на какую-нибудь потасовку. Да, он был альфой, но это не значило, что им полностью управляли все эти гормоны, в которых он толком-то и не разбирался.        Хотя сказать, что гормоны никак не влияли на него, значит откровенно приврать. Обладая всё-таки творческим складом ума, Миша чётко осознавал, что за своё будет рвать – хоть образно, хоть физически, его хватило бы и на то, и на это, и на всё вместе. И потому каждое новое увлечение всегда было неприкасаемым для чужого мнения. Стремление отстоять свою позицию разгонялось гормонами до конфликтов – так что да, в бытии альфы тоже были свои приколы, которые докручивали все особенности и без того нелёгкого характера.       Но Миха был доволен. Михе нравилось абсолютно всё, и ничего ни под какие сомнения он не ставил – и никому бы не позволил.       – Шура, ёпта! – Размахивая длиннющими руками, басил Горшенёв. – Ты ваще не врубаешься! Панк – это тема, ты просто послушай, послушай, я говорю тебе, ё-моё!       Балунов откровенно ржал, наблюдая за тем, как бедного Сашку доёбывали уже минут двадцать кряду по поводу исключительности панк-культуры. Итог был заранее понятен – тёзки всё равно пойдут за своим другом, какой бы эта авантюра ни была. С Мишкой всегда было интересно, и никакое новое шоу пропускать не хотелось. Просто иногда всё-таки надо было немножко пободаться, разузнать, почему и как дружище пришёл к тому или иному выводу. Хотя бы чисто из интереса.       Щиголев тогда по-дурацки затрясся всем телом, изображая эпилептический припадок, и почти завопил:       – Горшок, ты заебал! – Остановившись, продолжил: – я тебя понял, клянусь. Давай делать, раз так надо. Потом про маму-анархию и про всё остальное расскажешь, лады?        Миха ликовал, Балунов с уважением хлопал Поручика по плечу, мол, «легендарная выдержка, молодец, брат», а сам Поручик стоически кивал и поджимал губы. Так и появилась «Контора».        Они как-то не обсуждали, кто из них какого пола – по крайней мере, таких разговоров Миша не помнил. Ему всё было ясно и так: они с Балу – альфы, Поручик – бета. Просто у Балу что-то там с ароматом было не совсем ладное – то ли только в гон проявлялся, то ли при каких-то особых условиях, а в нормальных обстоятельствах не ощущался. Миха, будучи альфой, спокойно переносил запах друга, когда он, собственно, ощущался, и никогда не чувствовал никакого соперничества. Он не думал о природе такого отношения двух альф друг к другу, но на подкорке понимал – вот, что делает дружба с детства с людьми. Даже мать-природа не в силах рассорить. Гордился Миха, короче, своими друзьями. И собой, конечно, тоже.       Школьная лафа кончилась в то время, когда задыхающиеся от собственной амбициозности и вседозволенности ребята перешли в самую активную и неконтролируемую стадию молодости. Руки чесались, языки чесались, в n-ном месте тоже чесалось, хотелось всего и сразу. Если гитар, то только самых пиздатых, если гулянок, то только самых крышесносных, если потасовок, то только таких, после которых самого себя с асфальта соскребаешь.        Если и брать от жизни что-то, то брать всё – вот такого жизненного принципа придерживался Горшенёв. К омегам это тоже относилось.       Не то чтобы отношение Михи к омегам было потребительским. Скорее оно было всего лишь разгильдяйским. Яркий, харизматичный, импульсивный и совершенно не обычный альфа всегда приковывал взгляды. Эксцентричность идеально граничила с фриковатостью, и, к большой гордости Миши, отлетевшие в далёком прошлом зубы только подчёркивали особую ауру вокруг него. Он и сам это знал – как только он где-нибудь появлялся, всё сразу становилось понятно: кто он, про что он, что сейчас будет, чего ждать, а на что даже надеяться не стоит. Самых скучных персонажей такое отталкивало, но Михе такие, естественно, и не нужны были. Потому, наслаждаясь обстоятельствами, в которых он умело вертелся, Михаил Горшенёв беззубой улыбкой благодарил судьбу, на самом деле слабо в неё саму веря.        – Ты такой… странный, – сверкая интересом в глазах, пролепетала ему как-то девчонка-омега, за которой он когда-то ухаживал недели эдак полторы. – Это даже прикольно.       Он чувствовал, как усиливается её аромат, и улыбался ещё шире. Конечно, это прикольно. Это очень-очень прикольно. Это прям охуительно.        Ему нравились и девочки с их аккуратными, нежными формами – лёгкость, красота, кокетство привлекали его, как и любого альфу. Миха правда заглядывался, целовался, ну, конечно, ебался, встречался, иногда искренне восхищался девчатами. Омег мужского пола он совсем не считал какими-то изгоями общества. Парни источали совершенно разные ароматы, но это совсем не значило, что Михе что-то не нравилось – ему-то нравилось всё, ведь что может быть приятнее, чем вкусный-вкусный запах, трогающий своими невидимыми пальцами всю слизистую целиком? Что-то, конечно, может быть приятнее, но, когда хочется побыть в роли романтика, задумываться об этом необязательно.       Зазнакомившись с самым интересным среди всех прочих одногруппников, Миха ловит себя на мысли – первое, о чём он подумал, это не его поганый аттестат, выставленный на всеобщую потеху, не его тетрадка с рисунками и, кажется, текстами, а самое банальное, дурацкое:       «от него совсем ничем не пахнет. Значит, бета». Стало даже досадно – такая симпатичная мордашка: светленький, с щербинкой между зубами, голубоглазый, как будто кто-то из мультика, почти что Трубадур, только гитары и красного костюмчика не хватало. Такому бы точно подошёл какой-нибудь свежий аромат, слегка сладковатый, чтоб захотелось прямо попробовать на вкус – на зубок, понимаете, да?       Но Андрей Князев смеётся, забирает свою тетрадку и совсем ничем не пахнет. Михе прям почти обидно – такая несправедливость. Но он отбрасывает эти мысли – какая разница, если этот лютый чувак пишет такие классные вещи! Если бы не он, наверное, они не смогли бы найти свой собственный стиль.       Миха искренне, буквально по-детски рад видеть, как найденный им гений легко вливается в коллектив. Миха искренне, буквально по-детски рад понимать, что никто, кроме него самого, ещё не видел ни одной странички из всех тетрадей Андрюхи. Вот она, жадность – альфа внутри мелко, гадко и комично ликует, снова ощущая собственную исключительность.        – Знаешь, Андрюх, – жующийся пирожок мешает говорить внятно, но Миха правда старается, – а я всё спросить хотел. У тебя ж не одна тетрадка такая волшебная, да?        Занятия наконец-то кончились, а вот долгий день ещё не маячил закатом, то есть на своё завершение даже не намекал, поэтому проводить его дома Михе ну вообще не хотелось. А вот напроситься в Князеву обитель – ой, как хотелось. Горшенёв уже напредставлял себе, как именно выглядит его комната – вся, наверное, в стихах, в рисунках, и правда волшебная, как у какого-нибудь колдуна. Очень хотелось поглазеть, везде сунуть свой нос, всё узнать, всё услышать – в гости, короче, хотелось.        Князь смеётся, шагает рядом:       – Ты сперва доешь, Мих, потом болтай, – но на вопрос всё-таки отвечает, позёвывая и вытягивая руки вверх – потягивается, засиделся, бедный, на парах, да и солнышко так пригревает, как тут не потянуться? – Конечно, не одна. Дома стопка целая, все задроченные уже эти тетрадки. Но я не выкидываю. И не выкину, наверное.       Миха сияет, пирожок прожёвывается и проглатывается. Какое счастье! Какая удача! Был бы хвост – вилял бы.        – Покажи, а?       Князь пожимает плечами и кивает, мол, «ну, раз ты так хочешь, то покажу», и через сколько-то там минут пешей прогулки дверь в квартиру Князевых открывается. Андрей уже жуёт какую-то травинку, сорванную под деревом у перекрёстка, Миха в предвкушении глазеет и внюхивается в запахи новой территории. Всё такое интересное – такая же, как у всех, мебель, такая же одежда висит в прихожей, совсем обыкновенная обувь стоит тут же, обои, ничем не примечательные, совсем даже и не украшают стены. Всё так интересно, что обыкновенность не замечается, потому что всё вокруг – новое для Горшка. А что новое – то надо немедленно изучить.        Мама Андрея выглядывает в коридор, видит гостя и охает. Свёрнутой газетой шутливо замахивается на сына, выдёргивает травинку изо его рта.       – Андрей! Почему не предупредил, что гости будут? – Хмурится и тут уже улыбается, глядя на Мишу. – Здравствуй-здравствуй! Я – мама Андрея, Надежда.        Миха по-идиотски смеётся:       – Надежда – это сразу видно! Меня Миша зовут, Миша Горшенёв, мы с Андрюхой, это, одногруппники.       Князь пихает его локтём в бок.       – Это я вас должен был представлять, – бухтит он, разуваясь и проходя вперёд. – Мам, мы ко мне, – это говорит уже маме, с ласковой улыбкой чмокая в щёку.       Засмотревшись на трогательную картину, Миша нечаянно забывает, что он, кто он, где он и что он здесь делает. Идиллия матери и дитя вновь порождает улыбку, и тогда Горшенёв быстро разувается и следует за другом в его комнату.        Проходя мимо очаровательной Надежды, юноша быстро цепляет носом аромат взрослой, занятой омеги, омеги-матери и удивляется, как по-разному все могут пахнуть. Не останавливается на этой мысли и заходит в храм-комнату, в которую мечтал попасть целый день.       Когда дверь закрывается, Горшок несдержанно выдаёт:       – Ебать, – и жадно пялится по сторонам.       Князь смеётся, стоит посреди своей обители, как ядро в центре Земли, стоит и улыбается. Ничуть не смущённый, скорее спокойный – по крайней мере, с виду, но на нём Горшок взгляд всё-таки не останавливает. Куда интереснее завешанные рисунками стены.       – Ты там маякни, как закончишь, – вальяжно бросает Андрей и садится за рабочий стол, начиная чем-то там шебуршать. До этого шебуршения Михе пока дела нет.       На рисунках всякая всячина, подстать тому, о чём Андрей пишет – ведьмы, скоморохи, шуты, оборотни, и все они такие, какими и сам Миша их себе представлял, читая Князевы черновики. Всё это и вправду гипнотизирует и в голове обретает свой собственный мир, такой страшный и обманчивый, но всё-таки удивительный. Особенный мир, почти как тот мир, в котором живут они, только лучше.        Чтобы получше рассмотреть какой-то особенно интересный рисунок, Миха опускается на кровать, по-хозяйски ставит руку на красиво уложенную – видно, мамой – подушку. Та проминается под весом, и Горшок отчётливо слышит, как что-то под ладонью, под пухом подушки шуршит. Поскрипывает.        – О, Андрюх, у тебя там чё-то под подушкой осталось, ща достану, – как это по-дружески – напомнить другу, что он что-то забыл под подушкой. Хорошо, что Миха вообще заметил – а то мало ли, можно ведь помять.       Князь налетает на него, как кошка на поганую мышь, такой перепуганный, словно там, под этой бедной подушкой, лежит что-то незаконное. Очень быстро суёт свою руку под неё, опережая удивлённого Миху, и так же быстро прячет её, зажатую в кулак, в карман брюк.        И делает вид, что ничего такого сейчас не было.       – Это чё ты там спрятал? – Миша же делает вид, что он и не охерел вовсе. По крайней мере, пытается.       Лицо Князева теперь абсолютно спокойное, с кривоватой полуулыбкой. Такой весь расслабленный, будто и правда сейчас не произошло абсолютно ничего такого.       – А это незаконченное там, – отвечает Князь. – Пока не допишу – не покажу.       Миха смеётся, удивляется, зачем только нужно было так резко напрыгивать на эту бедную подушку, можно ведь было просто сказать «Мих, по-братски, не читай», и всё было бы точно так же. Разговор на шутках перескакивает на другую тему, и к моменту, когда Горшенёв, довольный всем увиденным в волшебной комнате, покидает квартиру, он напрочь забывает об этом случае.       А Андрей, судорожно доставая блистер таблеток из кармана, режется об острый край и шипит под нос:       – Су-ука…