«быть», а не «не быть»

      Балу наблюдает, как задорно скачет вокруг Князя беззубый Миха. Буквально и так, и эдак, и вот так, и ещё так вот – почти павлин, только ни хвоста, ни изящества. Всё про свою анархию – хотя, вернее сказать, про их общую, родную, любимую анархию, – всё про стихи, про рисунки, про разбойников да ведьм. В этом абсолютно не было никакой романтики, не было никаких ухаживаний, не было ничего, что могло бы на это намекнуть, но одно Саша знал абсолютно точно: вот так Горшок ни перед кем не скачет. Это забавно – он и вправду прыгает, кривляется, изображает кого-нибудь из Князевых зарисовок, машет руками, нападает на Поручика, заставляя его участвовать в своём спектакле.       Княже смеётся звонко, в голос, хлопает себя по коленям, а когда дыхания не хватает – начинает беззвучно хохотать, и на него смотреть тоже смешно, потому что это заразительно. Балу глядит на него, глядит на Миху. Размышляет.       Князь уже года как полтора пребывает с ними. Хотя Балу понимает – так к вопросу подходить тоже не стоит, этот взгляд не совсем правильный. Правильно будет сказать, что они нашли то, что будут делать дальше, уже как полтора года. Андрея никогда по-настоящему не считали «просто новеньким», он сразу влился в коллектив и стал всем другом, братом и далее по списку. Не без Михиного участия, разумеется.       Теперь они назывались «Король и Шут». Шурик помнит, какие баталии происходили между Горшком и Андрюхой, помнит эти леденящие душу диалоги:       – «Король Шутов», ёпта, Андрюха, – хмурился Миха.       – Да это лажа полная, Миха, ты чё, сам не понимаешь? – Смело, но невероятно спокойно, расслабленно отвечал ему Князев, будто бы и вовсе не знал темперамента Горшенёвского. – Вот «Король и Шут» – другое дело, – Андрей всегда улыбался, когда дело начинало пахнуть жареным – стойко выражал собственную позицию, подчёркивая её очень изящным «хоть ори, хоть не ори – мне похуй».       – Князь, блять! – Взрывался Миха.       И так было, пока они, наконец, не решили проголосовать. Миха почти лопнул от злости, но принял общее мнение. Впервые на памяти Балунова не дожал до конца.       В голову закрадывалась интереснейшая мысль – без Князя тот всегда принимал только свои собственные решения, а вот с его приходом что-то переменилось. Очень интересно. Очень неожиданно.       И Балу стал наблюдать. Иногда позволял себе сесть чуть ближе, чем нужно, встать на репетиции прямо за Андреем, стал принюхиваться; да, с собственным ароматом всё было довольно хреново, потому что феромоны начинали гнать активно только в период гона, но с чувствительностью-то у него всё было в полном порядке, так что да, Балу правда принюхивался. Казалось странным, что такой складный, симпатичный малый не пах вот вообще никак. Даже потом не пах после долгих репетиций, даже на пьянках – полная стерильность, как в больнице. Иногда Князь замечал странное близкое присутствие друга, в такие моменты выдавал что-то из разряда:       – Эй, блонда, ты, по-моему, перепутала. Я сегодня без духов, – смеялся и отвлекался.       Саня смеялся в ответ, как-нибудь отшучивался, и всё действительно сходило на нет. Но если такие вещи замечал Горшок, Балу ловил на себе недоумевающие взгляды, после которых беззубый обязательно вылавливал его где-нибудь подальше от прочих ушей и глаз и допрашивал:       – Балу, ты чё? Ты Князя нюхаешь, что ли? Он ж бета, блин, не пахнет совсем.       – Ничего я не нюхаю, пизданулся, что ли? – Отменно отыгрывал Балу, и ведь Горшок верил.       – Прекращай, короче. Ему ж неловко, ё-моё, – буквально наказывал и удалялся.       Всё это кино было крайне интересным, но Балу действительно не понимал, в чём дело. Его такая обстановка ни в коем случае не беспокоила, скорее наоборот – Шурик был рад, что нашёлся человек, способный с Горшочком-то пободаться. Было очень интересно узнать побольше, а узнать побольше, как назло, не удавалось. Будто Андрейка что-то недоговаривал. Балу не подозревал его всерьёз, просто строил свои теории.       Ведь это очень интересно.        Княже, кроме своей заразительно весёлой и такой добрячьей ауры, ничем таким не выделялся. Обыкновенный классный парень, их личный гений, забавный и ответственный. Порой Балу ловил себя на мысли: был бы омегой, к нему не то что все липли бы, он мог бы по головам, как царь – как князь – ходить, как по ступенькам, вот так бы к нему относились. Ведь именно такое впечатление он оставлял. И, собака, совсем ничем не пах.       Время шло, но Балу всё-таки наблюдал, не в силах отказаться от своей идеи. Дела группы потихоньку шли в гору, известность понемногу прилипала к их лицам и приносила свои плоды – классные и не очень. Начался легендарный «Там-Там» – начались концерты – начались тусовки – начались наркотики – началась свобода. Пьянки, конечно, были всегда. Ни одна репетиция не обходилась без ящика пива или бутылки чего покрепче. Всем всё нравилось. Особенно Михе – это было видно сразу.        Когда вместе с алкоголем в кровь Горшка попадало что-нибудь незаконное, о-у, это было видно сразу. И без того едва ли не юродивый, он становился совсем диким, почти озверевшим. Балу, будучи альфой, не так уж остро ощущал усиливающийся или меняющийся запах друга, но он всегда видел, как на это реагировали омеги. Миха, падкий на что-нибудь прикольное, в том числе и на прикольную жопу, как пьяный Данко, но без лишней жертвенности, собою освещал им путь до какого-нибудь места, где потрахаться было бы приличнее, чем на виду у всех. Те липли, словно Горшок был весь обмазан мёдом, и рядом с ним буквально благоухали, хотя Балу иногда думал – некоторых он бы сам никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не тронул. Просто из принципа.       Княже был обыкновенным собой. Всё шутил, смеялся, улыбался, не чурался покривляться – веселился, короче. Балу уже почти отпустил все свои догадки, почти признал, что вот он, первый раз, когда интуиция наебала его.        Почти. Вот прям ещё бы чуть-чуть – и всё.       Наслаждаясь самым гадким из возможных пойл, Саня весело болтает с Поручиком о том, что Горшок снова нахерачился до синьки. Они зависали на чьей-то квартире после очередного там-тамовского выступления, довольные тем, что сегодня обошлось без драк и конфликтов – уже и повод выпить сам собой нашёлся. Миха ошивался с левыми типами где-то на кухне, в зале было слышно его лихой пьяный смех, Андрей сидел в уставшем, подранном кресле, привлёкший внимание какой-то милой девочки в классной полосатой юбке, и теперь одними пальцами гладил её колени, так нежно закинутые на его ногу – сама красота-красотища сидела на подлокотнике. Картина маслом. Вот в этот момент Балу и был готов отказаться от всех своих конспирологических теорий – нет так нет, всё уже, который год идёт, пора бы и угомониться.        Но вот оно – о, чудо. Саня готов был поверить, что Князева почти-Княжна настолько втюрилась, что уже и потекла на пятый раз, ведь ароматы комнаты настолько сильно и резко поменялись. Теперь пахло чем-то новым, Балу и другие альфы, сидящие в комнате, точно среагировали на незнакомый запах. Девчонка собрала на себе все взгляды, улыбалась, тёрлась ножкой об Андрейкины колени. Все быстро выкупили, что к чему, кто чей, кто это тут так сладко пахнет, и отпустили ситуацию.       Но Балу перевёл взгляд туда, куда надо было – или, наоборот, куда не надо было – на лицо Князя. И увидел то, что, кажется, никто и никогда не видел. И не увидел бы, если бы это был кто-то другой, а не Сашка Балунов.       Балу готов был в голос засмеяться – в этот момент он понял абсолютно всё. Буквально прочитал на чужой застывшей морде. Потом увидел, как работает Князева соображалка: как сперва едва заметно хмурятся светлые брови, как бегает туда-сюда взгляд, как обкусываются губы и раздуваются ноздри. Самый дикий напряг, и именно на его морде лица.        Потом Андрей вдруг поцеловал свою пассию, полапал, помял в руках пару секунд, вскочил и увёл за собой куда-то в коридор. В этот момент Балу разрешил себе заржать. Шура рядом непонимающе вякнул:       – Ты чё?       – Да просто, – весело прыснул Балу.       Лохматая бошка Горшка высунулась с кухни, поискала глазами родные морды и, найдя, гавкнула:       – Э, – потом Миха соизволил таки подойти к восседавшим на диване, – Балу, ты почуял, да? – Глазища его светились, рот криво-косо лыбился, и Балунов подумал, что сейчас помрёт от смеха – вот это будут похороны, главное, чтоб на плите и причину смерти указать не забыли, чтоб прям верх абсурда получился.       – Конечно, ёлки! Как такое не почуять, да тут все почуяли, Гаврила, – похлопал по месту около себя, зазывая сесть рядом.       – У кого-то течка, что ли, ё-моё? – Плюхаясь рядом и шумно вдыхая воздух носом, пробуя его, бросил Миха. Взгляд его теперь сновал туда-сюда, выискивая источник, а руки поспешно тёрли пальцы. – Бля, а кто? Ты видел, не? Я ща лопну, это пиздец какой-то, понимаешь, да?       О, Балу всё видел. И кто, и как, и когда – всё Балу видел. Только теперь смеяться перестал. И понял, что, кажется, сказать об этом он права не имеет. Да и не хочет так вдруг, вот так – хуй пойми как. Это же не его дело. Он просто рад, что оказался прав.       «Блять. Я же оказался прав. Андрейка, ё-моё…» – проносится в его голове, да так быстро, да так остро, что получается только пивом подавиться и стушеваться – ну, и заодно притвориться, что ничего такого он и не видел.       – Не, – якобы раздосадовано протянул он, – не понял, кто это тут такой вкусный у нас. А вообще, кроме шуток, запах классный.        – Ага, – задумчиво, почти как в трансе, тянет Миха. В следующее мгновение будто включается, – ёпта, а Княже-то где? Я чё-то физиономию эту давно не видел.        Балу чувствует, как нервно дёргается край его улыбки. Но потом понимает: а Князь-то и вправду не дурак. Так всё подстроил, будто девчонка его и раздала тут жару, а он типа повёлся и утащил её, принцессу, как дракон. Только всё же накосячил, не додумал – беты ведь не чуют.        Потому Шурик решает не таить, ведь, по сути, Князев может и сухим – ну, это как посмотреть – из всей этой воды выйти. И если он скажет Михе, куда пропал их поэт-песенник, то, в целом, не подвергнет Князя палеву.       – А, да он тут с лялей сидел, с хорошенькой такой, вот буквально пару секунд назад украл её, – отвечает Балу.       Горшок подскакивает.       – О, куда? Ща я ему расскажу – охереет, – ржёт, обнажая собственную беззубость. – От зависти, скотина, сдохнет!       Балу хочет отрезать себе язык.       – Да куда-то на кухню, вроде, – откровенно врёт.        – Так я только оттуда, нет там Княже, – Горшок ведётся, но не до конца.       – Тогда не знаю, дружище, – ну уже прям совсем пиздит.       – Ё-моё, – Миха хмурится, пару раз оглядывается и бросает эту затею, уплывая обратно. – Ладно, пусть живёт.       И Балу снова смеётся: о, было бы славно, если бы Князь после такого выжил. Ему ж ещё как-то надо из квартиры слинять, поди, а эта задачка теперь невыполнима, решений, так сказать, нет.        Осознание проливается ледяным потоком. Если Князь реально всё это время был омегой, если их светлая голова все эти годы шкерилась и пила таблетки, то, кажется, Андрюха сейчас не то что в жопе – он прям в пизде, и было бы лучше, если бы это было буквально и физически, а не образно.        Балу принимает решение быть хорошим другом. Встаёт, бросает Поручику:       – Я поссать.       И направляется в коридор. Найти нужную дверь труда не составляет: запах стоит такой, словно за ней прямо сейчас омегу и в хвост, и в гриву дерут. Такой яркий, сильный, но никто из присутствующих не толпится, не хочет разузнать, кто виновник торжества. Балу догадывается: значит, видели, что Князев не один туда зашёл, списали всё на девчонку. Вновь признаёт гениальность друга и, переведя дух, набравши побольше воздуха, запрещает себе делать лишние вдохи, напоминает – «сейчас ты самый лучший друг, а не ебучий альфа», и быстро входит.       Князь сидит на кровати. Девчонка блюёт в таз в углу комнаты – совсем не в адеквате, бедная. Шурик, если честно, был готов Андрея с неё прямо снимать, заходя в комнату, но теперь такому повороту даже обрадовался. Пока все думают, что Князь с ней тут и так, и сяк, а она на самом деле мучается над тазиком, у него есть время помочь. Хотя бы поговорить. Закрывая рукавом нос и рот, чтоб не надышаться и не словить альфа-состояние, Балу подходит ближе к Князю.       Тот весь красный. Глаза прикрыты, смотрит с поволокой, полуслепо, лоб весь мокрый, руки дрожат – точно течка. Даже спрашивать не надо. Трогать тоже нежелательно.       – Эй, Андрейка, – зовёт Балу, а когда перехватывает перепуганный взгляд, останавливается. – Спокойно, не ссы. Я не трону. Это чё ты такое устроил тут? Там все чуть не ёбнулись. Не очкуй, никто не знает. Я сам догадался, никому не сказал.       – Бля, Шурик, – сипит он, подбираясь и сжимая грязные простыни руками, – я ваще не знаю, как так вышло. Прости, я врал, боже, это пиздец, прости, пожалуйста, я вам всем врал, – лепечет он, роняя голову, но Балу перебивает, не даёт этому словесному поносу продолжаться:       – Да какая нахуй разница, врал или нет, Князь, блять, – буквально ругает его, но ближе не подходит, – щас надо решать, чё делать. Колёса с собой?       Князь головой чертит отрицательно, и вертит еле-еле, полуживо, снова голову поднимает, и Балу видит, как же сильно его мажет. Становится и правда страшно.        – Пиздец, – оглашает вердикт Балу, на всякий случай отходит подальше, – тебе бы щас, вообще-то, потрахаться бы, иначе вся хата сюда сбежится минут через десять, ты это понимаешь? Фан такой стоит – это жесть самая настоящая.       Андрей подскакивает, пугается сильнее:       – Шура, нет, нет, – выпаливает он, отклоняясь назад, и Балу становится даже обидно, но он запрещает себе обижаться на невменько – всё равно смысла нет.       – Да не трону я тебя, нахер ты мне нужен, мне девчонки нравятся. Даже если ты тут так вкусно развонялся, ты без сисек, успокойся, – и начинает думать, ведь Князь-то сейчас не в состоянии.       На ум приходит только одна идея: как-нибудь под шумок вывести его, словить такси и довезти до дома. В одиночку отправлять страшно, мало ли кто там попадётся. Только проблема в том, что этот шумок именно Андрей сейчас и наводит, и если его вывести, все непременно увидят, кто это тут такой вкусный. И Миха тоже.       «Блять. И Миха тоже…» – хочется теперь Князеву по башке пару раз тапком зарядить, потому что ну как так вообще? Но сейчас, конечно, не до этого. С этим потом можно разобраться. Вспоминая, как расхорохорился Горшок, едва почуяв запах Князева, становится совсем не по себе. Этому точно доверия сейчас нет.       Балу подходит ближе, всё ещё закрывая полморды рукавом, пихает Князево плечо и указывает на бедняжку-девочку с тазом в обнимку.       – Короче, щас вставай, её бери и пиздуй с ней под ручку из квартиры. Я за вами. Там все на неё думают, ты правильно сделал, что с ней слинял, молодец. Выйдешь – я её обратно заведу, и поедем тебя домой доставлять. Ты понял, а, Андрейка?       Андрейка смотрит на него самыми благодарными глазами в мире, чуть не плачет:       – Блять, Саня, ты настоящий друг, – а потом старается максимально быстро встать, пока сам находится в сознании, хватает девчонку, не брезгуя заляпаться, и выходит с ней, шатающейся, из комнаты.       Когда они садятся в такси, Балу понимает, что они вдвоём реально молодцы. К этому моменту Андрей совсем теряет голову, жмётся лбом к холодному окну и еле слышно мычит. Его снова накрывает, и Балунов рад, что они успели выйти оттуда до того, как это случилось.        Держаться рядом с течным омегой оказалось легче, чем Саня мог подумать. Таксист не задавал лишних вопросов, Андрей старался держаться, даже если получалось откровенно хуёво, и всё в целом складывалось довольно удачно при всех обстоятельствах.       Балу улыбнулся сам себе, уже задыхаясь от собственного рукава, но убирать его не стал.       «Сука, как же я прав».