«быть», а не «не быть»

      Миха задумчиво чешет репу. Буквально во рту стоит, ярчает этот вкус, в носу – тот самый запах, который он почуял на загаженной хате. Было так жаль, едва ли не до слёз, что обладателя этого запаха он так и не обнаружил. Съел бы целиком, за раз – до того это было вкусно. Так свежо, но не морозно, не сладко, но притягательно, как самый любимый чай, в который налили самый любимый ликёр, и заели это самой любимой конфетой, и зажевали сладкой мятной жвачкой. Почти запах свободы, запах молодости – самая настоящая вкуснотища.       Обжигая пальцы о тлеющий фильтр, Горшок шипит и случайно выныривает из мыслей. Это ж надо было так попасть – сколько дней уже прошло – ну, всего лишь два, если честно, – а он всё помнит этот аромат, чувствует его, как будто запомнить это было целью всей его жизни.        Он в принципе удивлялся, каким хером его не развезло и не отправило в гон от таких фокусов, но, вообще-то, понимал, что оно и к лучшему. Не хотелось портить тот вечер кипишем, иначе бы запомнился именно он, а не этот запах. А ведь он и правда мог сорваться, ещё бы чуть-чуть, чуть ближе к источнику, и всё…       Останки сигареты небрежно отправляются в консервную банку, служащую пепельницей. Пора начинать репетицию, а Князя нет. Все уже собрались, а этот, падла, опаздывает.       – Ё-моё, я ему голову откушу, чё за дела вообще, – раздражённо бросает он, хмурится и оглядывает всех собравшихся.       Взгляд цепляется за Балу. Тот увлечённо рассматривает стены с потолком, как будто видит их в первый раз, и такими они ему кажутся интересными, что всем своим видом показывает: «меня не трогать, я занят – пиздец».       – Балу, – зовёт Миха, – где Княжна?       – А я-то откуда знаю? – Натурально удивляется он, а Горшенёв вдруг чует, как предательски изменился его запах – отдавало брехнёй.       Миха настораживается. Подходит поближе, поставив руки в боки.       – Не, Балу, так не пойдёт, – глядя исподлобья, чуя ложь, говорит Миша. – Вы же там славливались с Князем на квартирнике, ё-моё, вас вдвоём потом обыскались – не нашли. Ты сто пудово знаешь, так говори, – уже по-настоящему злится. – Чё с ним там?       Балу тушуется. Горшок честно не ожидал такой реакции, и потому словил лёгкий ступор. Вопросов возникало всё больше, ответов хотелось всё быстрее. Зря пропавшая репетиция – это настоящее свинство, и не только потому, что все потратили своё личное время, приехали, настроили тут всё-всё-всё, даже не поэтому. Просто все знали, как нужно относиться к репетициям – это не работа, это не хобби, это не приколы, хотя они и приветствовались, это то, чем все они жили. Вот такого отношения требовал Миха к каждому их сбору. Ещё раз – требовал.       Князя нет. Балу молчит.        – Ёпта! – Не выдерживает Горшок, взмахивая руками. – Да ты ж в курсе! Так говори, мы чё тут, блин, зря собрались? Он появится ваще, нет?       – Думаю, – принимая позицию всего лишь догадливого мальчика, говорит Саня, – всё-таки не придёт. Ему там что-то плохо было после «Там-Тама», совсем никакущий уезжал с квартиры, я его проводил, покурили там постояли да попиздели, – к концу речи Балу перевоплощается в тараторку, и Миха чувствует, как появляется желание выписать поджопник что одному, что второму. Это ж надо было додуматься не предупредить.       Кровь закипает сильнее, и Миха вспоминает, что, вообще-то, у него должен был гон начаться со дня на день. Гормоны, подтверждая мысль, докручивают эмоции, заставляя испытывать больше, больше, больше и острее реагировать на всё вокруг. Нехорошо.        Да, в бытии альфы были свои приколы. Гон – пожалуй, самый прикольный прикол. Горшку было в целом без разницы, когда он там у него начинается, сколько длится, когда заканчивается, потому что в такие моменты он знал, что все окружающие молча делают выводы и не нервируют лишний раз. Со всеми своими была не озвученная, но принятая договорённость: у Михи едет крыша – его не трогать. Просто делать, что попросит, и постараться не обижаться. Это ведь не полностью от него зависит. Да, характер сам по себе с говнецом, нелёгкий, это правда, но гон гротескно преувеличивал все черты, усугубляя проявление каждой; так ведь друзья на то и друзья – дружить, покуда любим, а как разлюбим – не дружить. Все друг друга искренне, по-семейному любили, а потому все друг друга искренне, по-семейному терпели. Не мучались, не злились, а принимали. Одна только мысль об этом – в обычных обстоятельствах – цепляет на лицо добрую, тёплую улыбку.       Но не сегодня.        Наверное, гон всё-таки наступает, потому что никакая улыбка не заползает на лицо и не демонстрирует миру отсутствие зубов. Хочется рвать и метать. Миха очень злой. Как же всё неудачно складывается.       Балу, кажется, улавливает соотвествующие изменения в чужом запахе, потому что вдруг вскакивает и по инерции расправляет плечи – нормальная реакция для любого альфы, уловившего чужую вспышку агрессии, они с Горшком уже привыкли, такое иногда происходит.       – Мих, чё удумал? – С самой осторожной осторожностью спрашивает Шурик, пока хлопает по плечу Поручика, мол, «иди-ка ты, Санёк, отсюда».        – Да пиздец! – Был бы Миша бомбой – сейчас произошёл бы взрыв. Горшенёв принимается ходить туда-сюда, продолжая взмахивать руками, – это чё за дела вообще?! Я ему реально, гаду, бошку откручу! Мы нахуя все пришли?! Ё-моё, даже не сказал!       Гнев одолевает, и в голову приходит внезапная мысль, порождая следом цель – а ведь можно и вправду поехать и Князеву голову открутить, по первое число прописать пиздюлей. И плевать, что ни о какой репетиции больше и речи быть не может, дело уже даже не в ней – эмоции-то не перенести никак нельзя, в отличие от неё.       – Всё, короче, пиздец ему, – поднимая с кресла куртку, рычит Горшок, – поехали, народ, щас так у него дома отрепетируем – ебанётся, ё-моё.        Хватка на плече вдруг останавливает его. Желание врезать за попытку остановки вгрызается в атакованный гормонами мозг, но Миша пока что держится, не лезет с кулаками на друга. Всего лишь орёт да зубы – ну, те, которые остались – скалит:       – Ты чё?!       – Мих, да ну его, – Балу какой-то совсем беспокойный, но на это Миша обращает внимание в самую последнюю очередь. Шура продолжает, когда рука жёстко выдирается из-под пальцев, – он там, наверное, разболелся весь. Я потом сам схожу к нему, тебе-то нельзя болеть, сам подумай, ну.       Мише кажется, что, если секунды будут бежать слишком медленно, он и вправду втащит Балунову в рожу. Всё бесит, всё злит, и терпеть больше сил нет.       Он рычит что-то матерное, разворачивается и вылетает со студии. Последнее, что он слышит за закрывающимися дверьми, это какое-то напуганное Балуновское:       – Блять, Мих, не ходи ты к Князю!       Но он уже идёт. И он уже злой.        Горшку повезло, что Князь недавно догадался переехать поближе ко всему движу, так что путь до нового места жительства занял каких-то пару жалких минут. По пути Горшенёв успевает заранее знатно отматерить Андрея: ведь переехал же, скотина, специально, чтоб недалеко от репточки жить, и всё равно умудрился обосраться. Кулаки чесались, плечи страшно дёргались – нечего было доводить.        Дверь содрогается под тяжестью кулаков. Горшок даже не кричит, не говорит ничего. Тут, в целом, и так понятно, кто пришёл в гости, зачем пришёл, почему так долбится и почему открыть нужно обязательно, и чем быстрее – тем лучше. Но Миха не слышит ни чужого голоса, ни звуков шагов, не слышит буквально ничего. Ярость подстёгивает – какого хуя происходит?       А ещё Миха вдруг чует кое-что, что катастрофически сильно ударяет в голову. Запах. Тот самый запах. Прямо за этой сраной дверью. Злость гоняет кровь по венам, смешивается с острым желанием найти источник аромата, и Горшок чувствует, как силой наливается тело. С гоном шутки плохи, с Мишей в гоне – вдвойне. Он знает, что Князь тоже там, за дверью, с этим манящим запахом в своей обители, да даже чё покруче – с обладателем этого запаха, – и мутное сознание велит попасть туда во что бы то ни стало. Нужно, необходимо это сделать, и сделать немедленно. Горшок колотит по двери с двойной силой.       Когда за ней сквозь шум в ушах слышится сиплый тихий голос, альфа прижимается ухом к двери, быстро хватая ручку. На той стороне с ним еле-еле говорит Князь:       – Кто там? – Голос его совсем странный, не звучный, не весёлый, как будто Андрюха нахрен сорвал его после «Там-Тама».       – Открывай, – громко басит Миха – по-другому и не получается. Столько эмоций, столько импульсов, столько желаний – и желания говорить среди них уже нет.       Дверь открывается, и Горшок резко дёргает её на себя, ускоряя весь процесс своего появления. Достало ждать, достало что-то там терпеть – сил нет. Зверь рвётся наружу свирепей обычного.       – О, – в ступоре произносит он, захлопнув за собой бедную дверь.        Всё вокруг – этот проклятый запах. Миха ощущает его кожей, чувствует, как он заполняет лёгкие крепче сигаретного дыма, проникает под кожу, путается в волосах и ресницах. Эта нега повсюду, и эта нега по какой-то абсолютно невнятной причине именно у Князева, сука, дома.       Расширенные зрачки быстро находят источник.        – Ё-моё, – тупо произносит Миха, глядя на Андрея перед собой.       Весь красный, мокрый, закутанный в прилипающую к нему простынь, Князь стоит, прислонившись к стене, и горбится. Голова его почти безвольно болтается, руки упираются в трясущиеся колени, и он весь выглядит так, словно только что просидел в жарище бани часа так полтора, едва ли не схватив инфаркт. Смотреть почти что жалко – почти что, потому что, когда Андрей вяло поднимает голову и натыкается мыльным взглядом на его, Михи, глаза, у того больше не получается не смотреть.       – Миха… – Глупо говорит он, щурясь, как будто и не видит ни хрена перед собой, а потом промаргивается и совсем меняется в лице. – Миха?..       – Да, – низко хрипит он, не веря, делая шаг ближе, забывая даже разуться. Пачкает пол, наверное, но сейчас как-то не до этого.       Слабый – это же очевидно – и испуганный Князь шагает назад.       – Мих, – бестолково шепчет он, ползя по стенке ещё дальше, – ты только не подходи, а…       Миха чувствует, как с каждым вдохом всё труднее оставаться в сознании. Понимание того, чей запах его преследовал всё это время, заставляет инертно сжимать-разжимать кулаки и челюсти. Он сам слышит своё тяжёлое, громкое дыхание, и видит, как страх мелькает в глазах Андрея, пока тот тихонько пятится, всё ещё прижимаясь к стенке.        Гон не позволяет удивляться слишком долго. Пара секунд – и Миха очень явственно чувствует, какими до боли тесными стали трусы с джинсами. Пара секунд – и глаза совсем чернеют, а мозг вырубается, оставляя набатом бьющуюся в голове мысль: у Князя течка. Даже не так: течка именно у Князя. У омеги-Князя течка.       Может, он и испытывает страх перед Михой, чувствует ведь запах, чувствует мускус гона, да и видит всё перед собой, даже индуктивных и дедуктивных навыков не требуется, но сам Горшок совершенно не чувствует ни одного намёка на настоящий страх в чужом аромате. Видит скулящего омегу, вжимающегося в стену, видит его дрожащие колени и руки, видит взгляд под плёнкой свойственного течке безумия – такого безумия, что даже бессилия от желания. Омежья сущность – вот она. Подойди и возьми.       Горшок коршуном налетает на зажатого в углу Князя. Тот вздрагивает, сжимается, хватаясь за влажную, пропахшую им самим простынь, еле слышно скулит. Миха будто не своими ушами слышит собственное рычание – голову совсем теряет:       – Княже, – руками спускается со стены на талию, облепленную такой ненужной сейчас тканью, сжимает пальцами бока, проклиная эту дурацкую простынь между кожей и кожей, и смело опускает голову к чужой шее. Шумно вдыхает – надышаться не может.        Княже всё трясётся, но с места не двигается. Миха видит, как воля его быстро подавляется самой его природой, как испуг в глазах сменяется желанием, как кадык дёргается вверх-вниз. Вся квартира, пропахшая Князевой течкой, вдруг пахнет совсем тускло по сравнению с тем, чем дышит Горшенёв под самым подбородком. Такой концентрат феромонов, что можно и правда кусок от воздуха откусить и прочувствовать вкус.        – Ты… – Хрипит он на ухо Князю, снова сминая пальцами мокрую кожу под дебильной простынёй.       – Мих, – скулит Андрей, роняя голову и лбом врезаясь в высокое плечо, жмурится, сказать что-то пытается, образумить, – Мих, постой…       Стоять он точно не будет. Облизывая пересохшие губы, Горшок наконец-то пробует на вкус: целует мокрую шею, проводит по ней языком, тут же теряясь и правда ощущая, насколько Андрей вкусный. Хочется укусить, и Миха без раздумий кусает, с силой вжимая безвольное тело в себя, жадными руками перебирается на задницу, рычит под звук тихого стона.        Крышу срывает. Миху ведёт.       – Пошли, – низко говорит он, с причмокивающим звуком отлепляясь от шеи.        Не отпуская дрожащие бёдра, альфа бегло оглядывается по сторонам, пытается вспомнить, где же тут была кровать, и, когда находит её глазами, тащит Князева именно туда. Каждый шаг даётся тому с большим трудом, и теперь ощущать его слабость, будучи преисполненным неведомых животных сил, до безумия классно. В паху ноет, гудит от зверского желания. Перед глазами раскрасневшееся лицо Андрея. Его бешеный запах пробрался прямо в черепную коробку и теперь безжалостно бил по вискам, мешая думать, буквально мешая жить.       – Мих, может не надо?.. – Тихо стонет ему в плечо Князь, но, вопреки словам, Горшок очень чётко ощущает чужой твёрдый член, упирающийся ему в ногу.       Хищная улыбка сама растягивает обкусанные губы, оголяет беззубый рот, демонстрируя заходящемуся в ощущениях омеге клыки. Тот сам жмётся ближе, повинуясь своим собственным инстинктам, и жмётся до того правильно, нужно, что сам все свои слова превращает в прах.       Миша целует смело и грубо, кусается, напирает, вылизывая стонущий рот изо всех сил, давит, заставляя запрокинуть голову назад. Руки его сжимают мокрое тело под простынёй, и в какой-то момент он просто не выдерживает:       – Да выбрось ты её нахуй, – рычит он в просящие влажные губы, и срывает её сам, швыряя куда-то за спину.       Голый Князь и правда совсем мокрый. Теперь это кажется совершенно естественным, настолько правильным, словно так должно было быть всегда. Зверь внутри не позволяет просто пялиться, заставляет снова лапать, сжимать, царапать, хватать, целовать, вылизывать, кусать.        Потом и собственная сраная одежда начинает казаться самой раздражающей вещью на свете. Куртка с футболкой быстро летят на пол, к дурацкой простыне, и тут Миха вспоминает, что даже не разулся, заходя в дурманящую запахом квартиру.       А ведь он в ботах таких, что шнуроваться приходится минут по пять. Подлянка. Почти что автогол.       – Сука, – злобно шипит он, глядя вниз, на некогда нравящиеся, а теперь такие никчёмные, мешающие гады.       – Что? – Глухо переспрашивает Андрей.       Времени нет. Желание грозит разорвать тело, и Миха понимает, что сейчас точно не до этих ебучих шнурков. Какие вообще нахуй шнурки, когда перед тобой такое?       – Ничё, – снова накидываясь на такого послушного омегу, бросает Горшок. – Будем так, похуй.       Заваливая Андрея на скрипнувшую кровать, Миха понимает, насколько же ему и правда плевать, голый он сам или нет. Главное – дорваться, прикоснуться, почувствовать. Он быстро раздвигает дрожащие ноги в стороны, исполином нависая над Князем, разглядывает всё – вздымающуюся грудь, плоский живот, истекающий смазкой член, зацелованные опухшие губы, – и понимает, что сейчас это всё станет полностью его. Разум снова теряется.        Руки расстёгивают собственную бесящую ширинку, стягивают джинсы вместе с бельём вниз, и Горшок наконец-то получает свободу там, где сейчас она была почти до смерти необходима. Князь смотрит на чужой твёрдый член и скулит, Миха готов поклясться, что слышит настоящий скулёж. Руки тяжелеют, когда он придавливает омегу своим весом и утыкается носом в нежную шею, и лезут меж ягодиц, наконец-то чувствуя заветную течную влагу. Хочется выть, но вместо этого Миха утробно, почти победоносно рычит:       – Да-а, – и опаляет жарким дыханием Князеву кожу.       Тот выгибается в спине, упирается руками в чужие плечи, сипит, пока между его ног очень смело и уверенно елозят, пока его самого снова кусают и облизывают:       – Миха, стой, подожди, – Андрей заикается, пытается что-то там сказать, донести, и голос его совсем тихий, срывающийся, но договорить у него всё равно не получается.       Миха входит быстро, резко, на всю длину, издавая тяжёлый низкий стон, когда чувствует, как влажно, горячо и узко его сжимают внутри. Лохматая голова запрокидывается назад, чёрные глаза жмурятся – зверь наслаждается. Наконец-то.       Князь же стонет громко, выгибаясь в спине навстречу этому движению. Горшок чувствует, как омегу подбрасывает в его руках, слышит этот манящий стон и, насытившись ощущением, делает первый грязный толчок, со шлепком вновь вгоняя член в мокрое, тёплое удовольствие.        – Блять, – снова стонет Андрей, сминая пальцами одеяло.       От наслаждения контроль совсем теряется. Вновь нависая над Князем, Миха осоловело разглядывает представившуюся картину: тот скулит, стонет, мычит, всхлипывает, жмурится под ним, изо всех сил пытается подаваться навстречу каждому жёсткому толчку. Хочется съесть его целиком.       Хватаясь одной рукой за бедро, а второй опираясь где-то сбоку от чужого лица, Горшок снова впивается в красные губы, и теперь пьёт эти невероятные, сладкие стоны. Аромат сносит крышу, узость Князя не оставляет и шанса здравому смыслу, и вколачивать его в кровать так приятно, так охуенно, что теперь с этой скрипящей дряни не хочется вставать никогда. Андрей и правда послушный, просящий – сам обвивает слабыми руками взмокшую Мишкину шею, прижимается к нему изо всех сил, теперь и сам вылизывает рот, как будто раньше без этого совсем не мог, дышит запахом альфы и громко наслаждается.        – Стоять, стоять, – хрипит Миша, через силу выходя из горячего тела, – переворачивайся.       И переворачивает сам, хватая под коленкой. Выдержки не так много, но нужно взять Князя и так, сзади, потому что так говорит зверь внутри, потому что так хочется. Тот послушно упирается разведёнными коленями в матрас, утыкается лбом в подушку и прогибается в спине. Хочется снова укусить, но Миха вздёргивает податливые бёдра ещё выше и медленно входит снова под протяжный, жалобный стон снизу. Даже сейчас Андрей такой узкий, что напрочь сводит с ума, и быть внутри него так хорошо, что, кажется, Миха забывает обо всём другом напрочь.       Толчки, укусы, шипение, стоны, толчки – всё по кругу, и Миша сам чувствует, что теряется в этих ощущениях. Он даже не может представить, каково сейчас Андрею, но зато отчётливо чувствует, каково ему самому. Каждое новое движение будоражит, заставляет кровь кипеть, как и сипящий голос Князя.       – Миха, я щас, щас, – сбивчиво скулит Андрей, и Горшок на животном, глубинном уровне понимает, что сейчас буквально необходимо сделать.       Он быстро хватает светлые волосы, вытягивая омегу наверх, снова вырывая его стон очередным толчком. Заставляет подняться, руками упереться о стену, и продолжает вколачиваться в послушное тело. Наваливается сверху, голову опуская к затылку.       – Князь, – рычит Миха, – давай.       И чувствует, как судорожно мышцы сжимают его член изнутри. Стон оглушает, ощущения обостряются, когда Князь кончает, трясётся и хнычет, когда оргазм беспощадно колотит его изнутри.       Ровно в тот же момент Горшок срывается сам. Вгрызается в загривок, вырывая новый сдавленный стон из омеги, и с очередным шлепком входит до упора – кончает прямо внутрь, рычит от удовольствия, царапает выступающие рёбра, вжимается во всего Князя разом.       Оставляет метку. Выпускает внутри узел, и кончает снова, чтобы сильнее укусить, сильнее сжать, сильнее толкнуться.       – Стой, стой, нет, Миха, – слышит он судорожный, испуганный голос Андрея, но в ответ только сильнее прижимает эти чёртовы бёдра к себе.       Всё вокруг них пропадает – остаётся только Миша, Князь и то, что теперь есть между ними.