«быть», а не «не быть»

      Андрей правда хотел бы всё вот это вот обсудить. Спокойно сесть и поговорить, не тая, расставить все точки над «i». Этот разговор правда был очень-очень нужен.       Но вместо этого он, совсем везде мокрый, со сладкой, приятной дрожью опускается на Михин член. Тот запрокидывает голову назад и рычит, как привык, когда ему что-то сильно нравится. Сам Князь прикусывает собственную руку, сдерживая стон, и наконец-то опускается до конца, снова чувствуя себя заполненным до краёв. Ему это было так нужно, так необходимо, что теперь нет никаких сил думать хоть о чём-нибудь другом.       Миха подбирается, выдёргивает его обкусанную руку изо рта, хмурится.       – Не делай так, – снова рычит, руками заползая на задницу, и Андрея по новой пробивает приятная дрожь.       Не то чтобы Князев сейчас мог думать, но если бы и правда мог, то обязательно задумался бы о том, что ему реально очень нравится быть таким заполненным. Ему нравится, когда в него входят, когда быстро вколачиваются членом в простату, выбивая из головы все мысли. Иногда Андрей думает, что ещё чуть-чуть – и он совсем потеряет сознание, но в такие моменты его с головой накрывает новый оргазм, и из лёгких вверх по горлу поднимается сиплый стон.        Он чувствует, что омежья природа в самой полной мере счастлива, когда Миха больно кусает загривок, входит до конца и позволяет очередному узлу распуститься прямо внутри. Это настолько приятно, настолько правильно, настолько нужно, что Андрей совершенно не понимает, что происходит.        Вспышка – на какой-то хате вдруг, ни с того ни с сего начинается течка. Вспышка – Балу, зажав нос, сажает его в такси. Вспышка – он скрючивается в постели, изнывая от позабытых кошмарных ощущений. Вспышка – перед ним стоит Миха. Вспышка – Андрей кончает под ним.       Эти вспышки появляются в такт каждому новому толчку. Горшок любит по-жёстче, любит быть главным, рычит, как собака, царапается, больно кусается, но всегда доводит до пика, всегда заставляет кончить, сжать себя внутри, заставляет кричать. Андрей совсем не понимает, что происходит.       Когда силы кончаются у обоих, тогда же появляется время на отдых. Как правило, Князев в такие моменты бережно укладывается на подушку сильными, но всё-таки тоже подрагивающими, уставшими руками, и всё это происходит с Михиным узлом в заднице. Сам Горшок прижимается сзади, увивая мокрое тело поперёк торса, и утыкается носом в оставленную метку.        – Блять, – неожиданно вменяемо произносит Андрей, протягивая руку к прокушенной на шее коже.       – Чё такое? – Запыхавшимся низким голосом спрашивают у самого уха, бегло целуя нежное место за ним.        Осознание приходит очень-очень медленно. Андрей буквально ощущает, с каким скрипом начинают своё движение остановившие ход шестерёнки в его голове.       Метка. Сколько-то там оргазмов. Альфа. Узел. Течка. Гон.       Он трахался с Михой. И даже не раз. И даже не два. И даже, сука, не три.       – Миха, – хватая обвивающие талию руки, пыхтит Андрей, случайно дёргается и снова чувствует, как всё ещё возбуждённый член проезжается по простате. Случайный стон таки вырывается, и Горшок совершенно не правильно воспринимает его:       – Ещё? – Улыбается он, на пробу двигая бёдрами, но быстро успокаивается. – Подожди минут двадцать, уже так быстро не получится, ё-моё. Но я за! – И быстро припадает губами к своей метке.       – Да подожди ты, – шипит Андрей, понимая, что сейчас шевелиться точно не вариант. – Я не про то. Поговорить надо.       – Ну, так давай щас, пока я не перезарядился, – Князь чувствует, как его плечи покрывают поцелуями, и почти сдаётся, но всё-таки берёт себя в руки:       – Мих, я серьёзно. Это чё такое вообще? – Тяжко вздыхает он, проводя руками вдоль Михиных длиннющих лап.       – Княже, я чё-то тебя как-то не понял, – признаётся хозяин лап, перехватывая чужие руки, сцепляя их крест-накрест и прижимая к себе ещё теснее – так, играется, но сам же от своих игрищ заводится, начиная тихонько порыкивать между поцелуями.       – С тобой невозможно разговаривать, – закатывает глаза Андрей, пытаясь безуспешно высвободить руки из чужой сильной хватки.       – Да ладно тебе, – откровенно смеётся Горшок, и снова легко двигает бёдрами, опять получая сладкий стон, – зато трахаться – ещё как, да? – И снова смеётся.       Князев, сдаваясь на потеху неугомонному Мише, покорно обмякает в его руках, вздыхает. Стремясь мыслить логически как можно дольше, пока природа снова не взяла своё, пытается придумать, как бы лучше сейчас разговор этот начать. Пока ещё не поздно, пока ещё есть время.        Молчание напрягает альфу за его спиной, и Князь снова чувствует, как в шею тычутся острым носом – тот жадно вдыхает запах, уже изменённый вследствие отличного секса и поставленной метки, но всё же пытается сориентироваться в его оттенках, понять, чего в них больше – страха, желания, нежности или спокойствия. Чуткий нос, кажется, правильно улавливает серьёзность, и Миха тут же перестаёт ребячиться, кое-как выворачивается, чтобы не причинять никакого дискомфорта и при этом смотреть в глаза. Хмурится.       – Не понял, – нарушает молчание он, – что у тебя вдруг случилось?       – Я же сказал: поговорить надо, – повторяет Андрей, нарочно увиливая от прямого взгляда – самому неловко, не знает, что делать.       – Так говори, ё-моё, – хватая впалые румяные щёки, разворачивает к себе лицом Миша. Смотрит очень сосредоточенно, исподлобья. – Что такое?       Андрея радует такой настрой Горшенёва, и он в мгновение ока расслабляется, понимая, что теперь он действительно будет услышан. Тот улавливает все колебания и изменения в воздухе, чует разлившуюся нотку омежьего спокойствия и сам прекращает хмуриться.        – Мы же ничего и не обсудили по-человечески, – начинает Князь, хватаясь пальцами за угол подушки, – просто, ну… трахались. А мне надо понимать, Мих, чё дальше будет, – трусовато, но не так уж жалобно, чтоб его жалеть, заглядывает в чёрные глаза Андрей.        Миха в непонятках чешет репу. Андрей и сам чует: его гон нашёл выплеск в нём, в Князе, и весь животный напор с каждым новым оргазмом сходил на нет. Сейчас, кажется, Горшок совсем угомонился, вернул себе себя – тугодума и тормоза.       – А что будет, ёпт? – Глупо переспрашивает он, так и не найдя ответа в своей голове. – Щас ещё раз потрахаемся, как ты и просил, – быстро нагло улыбается, светя дырой в верхнем ряду зубов, но потом всё-таки прячет свою пустоту, – потом надо бы в душ и поесть. Силы-то кончаются, а течка у тебя не час авось длится, понимаешь, да? – И опять – похабная, довольная улыбка.        Андрей только отмахивается – разговор можно и отложить. Сейчас он всё равно не добьётся ничего адекватного, поэтому решает поступить, как ему велят инстинкты: лечь обратно на подушку, прижаться к широкой груди спиной.       Горшок моментально реагирует на каждое действие, тоже ложится, снова обвивая согласное на каждую ласку тело, и через пару минут лёгких поцелуев от уха до плеча начинает мелко-мелко, медленно двигаться, каждый раз заставляя Андрея всё сильнее выгибаться и подстраиваться под собственные движения. В конце концов Князь стонет в подушку, заглушая ей собственный голос, пока Миха снова не ставит его на колени и не заставляет кончить. И всё по-новой – прижимается со спины, обнимает и укладывает поудобнее в своих объятиях.       В душ они всё же ходят по отдельности, несмотря на все Мишины доводы и аргументы. Так становится и правда легче жить, и течка уже не кажется такой уж страшной и кошмарной. Да, силы уходят только так, калории – вместе с ними, но теперь Андрея она отчего-то совсем не пугает. Волнуют только таблетки – то ли организм всё же не выдержал и выплеснул в самый неожиданный момент всё накопленное существо, то ли Андрей всё-таки переборщил с колёсами, и сам ушёл в побочки.        Он ведь с того самого дня, как принял решение рассказать всем правду и постараться слезть, так ничего и не сделал. Силы воли катастрофически не хватало, и каждая попытка собственноручно губилась, под корень срезалась. И вот, во что всё вылилось: внезапная течка, повышенная чувствительность, Миха с гоном и всё прочее дикарство. Андрей, вообще-то, уже понимал, что таблетки ему, наверное, больше не понадобятся. На кровати валялся самый мощный, природный подавитель, который, к тому же, и побочных эффектов особо никаких не имел, за исключением заразительного безумия, но это было не критично.       Выходя из ванной, Князь встречает протянутую руку с чашкой чая. Даже удивляется заботе, проявляемой дикарём-Горшком, но всё-таки благодарно улыбается и садится за стол. Мишка сгонял в душ первым, так что теперь был точно, абсолютно на сто процентов спокоен – по крайней мере, на некоторое время.       – Я тут подумал, – он говорить начинает первым, смотрит в глаза прямо, не боясь, – наверное, я понял, о чём ты хотел поговорить.        – Ух ты, здорово, – отхлёбывая из чашки, шутливо произносит Князь.       – Да ты не ржи, сам же на меня там обижался лежал, ёлки, – снова недовольно сводит брови, и Андрей как-то слишком резко послушно реагирует: и правда прекращает смеяться, в момент перенимая серьёзность альфы.        Тот снова ловит заминку, но говорить всё же продолжает:       – Короче, Княже, нормально всё будет, понял, да? У нас с тобой всё нормально будет, не переживай, ё-моё, – кладёт большую руку на колено, и Андрей снова чувствует, как быстро верит ему.        – То есть, я тебя правильно понимаю, именно «у нас с тобой»? – Несмело уточняет он.       – Ты дурак, что ли? – Снова норовит вспылить, но держится, просто ругая Андрея, – конечно, блин, «у нас с тобой». У тебя ж метка, все дела. Не придуривайся.       Андрей радостно улыбается, светя щербинкой, ловит ответную улыбку и кладёт тёплую руку на чужую шершавую. От Михи услышать такое –  действительно большая радость. Большое удивление. На памяти Князева он принимал на себя ответственность исключительно в делах группы, всё остальное совсем не интересовало его настолько, чтобы появлялось желание поручиться. К тому же, Андрей совершенно не помнит ни одну омегу, которая бы задерживалась с Горшком дольше, чем на пару недель.       А ведь и правда. Такого не было.        Андрей буквально чувствует, как быстро и противно окутывают его предательские лапы недоверия. У него ведь течка. У Михи ведь гон. Этот разговор – обыкновенная случайность, потому что если бы не утолившийся на время голод – общий, один на двоих, – они бы сейчас не говорили. Природа просто прикалывается над ними, а они уже строят какие-то воздушные замки.        Князь не знает, изменился ли он в лице, поменялся от его запах из-за нахлынувших мыслей, но, если судить по Михе, этого не произошло. Тот продолжает что-то говорить, но Андрей не может слушать – внутренний голос громче чужого, снаружи, и внутренний голос кажется ему в сто раз рассудительнее. Доверяя ему всю жизнь, он уже привык верить только ему. Очень хочется довериться Мишке, альфе, но опыт не позволяет. Вспоминается собственное старое, детское представление обо всей этой любви: всё с первого взгляда, всё бурно, романтично, как у Адама и Евы – созданы друг для друга, – только без этого поганого яблока.        С Горшком-то всё наоборот вышло. Дружили же, бухали вместе, пели вместе, сочиняли, ни разу в жизни друг на друга не засматривались, никакой романтики, никакой симпатии. Просто биологические ритмы совпали, Миха припёрся в гости, а у Андрея течка в самом разгаре была – вот, пожалуйста.        За мгновение до того, как улыбка успевает сойти на нет, Миша вдруг вспоминает и выдаёт:       – Я только не пойму, – чешет колючий от щетины подбородок, – Княже, а ты зачем всё это время ныкался? Я реально до последнего думал, что ты бета.        Андрей чувствует, как нервно дёргается уголок рта. Вопрос щепетильный, не слишком уж приятный, и, наверное, вот это уже более явно отражается на морде – Князь замечает, как Миха меняется в лице и подсаживается ближе, неприятно скрипя ножками стула по полу.       Хочется быстренько съехать с темы, но Андрей почему-то уверен, что в этот раз не выйдет. А Горшок продолжает, удивлённо, словно бы эврика на него сошла, глазеть, болтать и взмахивать руками:       – Так вот, почему Балу меня так отговаривал к тебе идти, прикинь, Андрюха, – секунду назад такой тормоз, теперь – самый гениальный логик мира, Горшенёв хлопает ладонью по бледнокожей ляжке. И тут же снова в лице меняется, как сумасшедший – всё же гон, куда деваться, ощущения даже мимикой управляют. – А он, чё, в курсе, что ли был?       Андрей думает, что от таких температурных перепадов можно и задохнуться. Время сдаваться с потрохами пришло, но Мишкина манера вмиг меняться, убегая сразу за всеми своими эмоциями в попытке прочувствовать каждую, не позволяла даже слова сказать.       – То есть как это, – начинает злиться, пальцами сжимает ногу, – Саня-то знал, получается, а? Как так?       В конце концов Князев сдаётся – разговор и так тяжёлый – по крайней мере, для него самого. Обречённо вздыхает – решает высказать хотя бы это, всё-таки надо «быть», а не «не быть», – и, наконец, подаёт голос:       – Да Балу случайно узнал. Тогда, после «Там-Тама», пару дней назад. Я бы никогда не признался, наверное, он просто умный, падла, всё выкупил, – признание даётся даже легче, чем Андрей мог предположить, и потому немного смелеет, расслабляется, пока Мишка на удивление молча и внимательно слушает. – Он меня тогда спас на самом деле, понимаешь, Мих? Я не знаю, чё бы без Шурика делал.        Кажется, эти слова Горшок понял вообще не так, как надо было их понять. Была бы шерсть – Андрей знает, дыбом бы встала, потому что альфа вдруг поджимает губу, как собака, которая готова враждебно скалить зубы. Уже не до своего внутряка, не до переживаний, не до всего – омежьи инстинкты приказывают быстро успокоить, усмирить гнев того, кто метку на загривке оставил. Приходится оправдываться.       – Ты чего уже напридумывал? – Протягивая руки к злобной морде, продолжает Князь. – Не трогал он меня, даже нос затыкал, лишь бы не надышаться. Думаешь, я бы щас с тобой тут кувыркался, если бы до этого с Балу был?       Миха принимает руки, прижавшиеся к собственным щекам. Задумчиво отводит взгляд – сразу видно, переживает мыслительный процесс. Тормозит слегка, но это ладно. Когда всё же решает принять ситуацию, возвращает себе привычный, совсем не злой, любопытно-пытливый взгляд и открывает свой дурацкий рот:       – «Кувыркался»? Андрюх, тебе пять лет? – И заливается от собственной бомбезной шутки, хлопая самого себя по коленке.       Андрей опять глаза бы закатил, если бы был уверен, что это хоть на что-то повлияет. Уверен не был. Не закатывал. Лишь переждал пару секунд, пока смешинка перестанет быть актуальной, и тогда продолжил, снова обретая голос:       – Я не знаю, чё там с таблетками случилось, но у меня, в общем, – и всё-таки, не одолев смущение перед тем, чтоб произнести это вслух, краснеет Князь, – хуйня эта началась. Прям при всех, короче. Я ту девчонку увёл, она уже в говно прям была, и вроде все на неё подумали. Ну, мне так Балу сказал, – неловко пожимает плечом, представляя, как, наверное, ему было бы неприятно на месте той девицы. – Он нас с ней вывел с хаты, её там где-то в прихожке оставил, а сам со мной доехал до дома. Я, правда, нихера после выхода из квартиры и не помню, но когда в себя пришёл, был дома уже, – и, с нажимом, чтоб уж точно дошло: – один.       Возвращает взгляд к морде лица напротив. Та, задумчивая, лежит на подпирающей щёку ладони. Снова наблюдает процесс загрузки, выжидает вердикта: верят или не верят. Хотя с чего бы не верил? Андрей рад, что удаётся прогнать хотя бы эту мысль. Самые страшные всё равно остаются в голове, отказываясь её покидать, шепчут уже еле слышно: «мы ещё споём тебе, Андрюшка, обязательно споём».       Горшок как-то вредно поднимает бровь, чешет подбородок. Андрей чувствует, насколько он сам далёк от мыслей в лохматой голове напротив, насколько сложно пробираться в неё, пытаться угадать направление всех раздумий. Настоящий дремучий лес – как и гнездо вместо причёски.        – Я понял, Андрюх, всё путём, – абсолютно уверенно наконец говорит Миша, а после, глядя в глаза, заискивающе произносит: – только с Балу я всё равно побеседую, понял, да?       – Миха, блять, – Поражённый, Князь встаёт из-за стола и относит опустевшую кружку к раковине. Причитать всё же продолжает. – Шурик помогал, а не творил херню. Вот и ты не твори, – быстро оглядывает с головы до ног, хмыкает и отворачивается, намывая кружку, – хотя тебе лишь бы её натворить.        Наверное, разговор всё же утомил Миху, потому что он в ответ молчит, и теперь звук воды, бегущей из-под крана, занимает всё кухонное пространство. Хотя этого человека утомить в принципе сложновато, Андрей понимает, что затянувшиеся серьёзные разговоры – это не всегда хорошо. Нужно, словом, знать, когда их заканчивать.        Или знать Миху. Если рот закрывается, значит начинается мыслительный процесс, в ходе которого может быть придумана или додумана абсолютно, вот вообще любая дичь. Чтобы удостовериться, какая из догадок верна, Князь перекрывает воду, разворачивается, глядит. Лицезрит.       На чужой морде лица так и написано: «я точно сделаю херню». Зная упрямство и негнущуюся натуру, Андрей понимает – остаётся только повздыхать и смириться, как это бывает при разговорах со стеной.        За временем никто и не следил. На улице стояла ночная темень, в желудок попало хоть что-то съедобное, и сон осторожно подкрадывался со спины. Болтать ещё дольше больше не хотелось – хотелось отдохнуть. Денёк-то выдался тот ещё, не говоря уже о разговоре.        Чувствуя шумное дыхание за ухом, Андрей тихонько засыпал. Со всем можно разобраться потом. Наверное. Главное, что всё, вроде как, под контролем.