Падение

Император стоял неподалёку, невозмутимый, словно статуя из мрамора. Его взгляд был спокойным, но проникающим, будто он видел то, что скрыто даже от самого Цзян Чэна. Тот судорожно сжал рукоять меча, чувствуя, как поднимается знакомое тепло гнева. — Чего вы хотите? — резко бросил Цзян Чэн, не выдержав затянувшейся тишины. Ему не нравилось, как на него смотрят. Лань Сичэнь не спешил отвечать. Он сделал шаг ближе, а затем ещё один, подходя на такое расстояние, что от его присутствия ему стало неуютно. — Я наблюдаю за вами, — наконец произнёс он мягким, ровным голосом, будто этот ответ мог быть само собой разумеющимся. — За мной? — усмехнулся Цзян Чэн, пытаясь скрыть раздражение. — Это должно меня напугать? — Нет, — тихо сказал император, — но, возможно, это заставит задуматься. Цзян Чэн нахмурился. Император говорил загадками, это раздражало, но было в его словах нечто, за что хотелось зацепиться, чтобы понять. — Задуматься? О чём? — холодно спросил он, вытирая пот с лба тыльной стороной ладони. Лань Сичэнь внимательно посмотрел ему в глаза, будто разыскивал там ответ на свой собственный вопрос. — О том, что вами движет, — мягко сказал он. — Гнев? Жажда мести? Чувство долга? Цзян Чэн напрягся. Император продолжил: — Ваш гнев силён, господин Цзян. Но что вы с ним сделаете? Сожжёте в нём себя или обратите его в оружие? Эти слова попали в цель. Цзян Чэн почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Он никогда не позволял себе задумываться над подобным, слишком увлечённый тем, чтобы просто выжить и продолжать бороться. — Это не ваше дело, — буркнул он, отворачиваясь. Но Лань Сичэнь не ушёл. Его голос прозвучал за спиной Цзян Чэна, всё такой же мягкий, но непреклонный: — Вы можете ненавидеть меня, господин Цзян. Вы можете ненавидеть Лань и весь наш клан. Но пока ваша ненависть остаётся бесцельной, она сжигает только вас. Цзян Чэн резко обернулся, сжав меч так, что побелели костяшки пальцев. Он хотел что-то сказать, что-то выплеснуть, но не смог. Его сердце колотилось, его голова кипела, а слова застряли в горле. Император слегка наклонил голову, словно понимая, что сказал достаточно. — Хорошего вам дня, — добавил он, прежде чем развернуться и уйти, оставляя Цзян Чэна в одиночестве. К чему были его слова? Пытался ли император его утешить? Выведать его планы, чувства? Чтобы что? Сотня вопросов мигом вихром окутали его мысли.

***

Цзян Чэн стоял у массивных ворот замка, оседлав своего коня. Ветер трепал его волосы, а взгляд был мрачен и тяжел. На главной площади царило напряженное молчание, словно само небо скорбело вместе с народом Юньмэна. Люди столпились вдоль улиц, тихо провожая своего свергнутого короля. Их глаза полны тоски, лица — печали. Кто-то шепотом говорил о несправедливости, кто-то молился, кто-то просто стоял, стискивая кулаки. Людям было страшно: каждый понимал, что прежней жизни больше не будет. И каждый задавался вопросом — что же будет теперь со мной? Будет ли новый правитель также добр и милостив, как предыдущий король, или же будет жесток к завоеванному народу? Цзян Чэн видел их. Каждую морщинку, каждую дрожащую руку, каждого ребенка, прячущегося за матерью. Эти лица горели в его сознании, отравляя его чувством вины, пуская по винам ненависть к собственному бессилию. Он подвел их. Его слабость отняла у них дом. —А-Чэн, — тихо позвала его сестра Яньли. Её голос был дрожащим, полным слёз, которые она старалась сдержать. Она стояла в нескольких шагах от него, её хрупкие плечи покрывала тонкая накидка, украшенная золотой вышивкой, символизирующей союз с домом Минов. Её новый муж, высокий, сдержанный мужчина, чьи волосы постепенно покрывала серебристая седина, стоял рядом, смотря на происходящее без лишних эмоций, как и подобает будущему наместнику. — Пожалуйста, береги себя, — попросила она. Её голос срывался, и из глаз медленно покатились слёзы. Цзян Чэн сжал челюсти. Он ненавидел, что не мог даже обнять её — не хотел показать слабость перед матерью и свитой. Он лишь кивнул, холодно и сдержанно. — Не беспокойся обо мне, — ответил он, тратя непомерно много сил на то, чтобы голос его казался твердым. Она плакала. Его сестра, та, кого он поклялся защищать любой ценой, стояла в слезах из-за того, что он не смог сохранить для неё их дом. Госпожа Юй стояла чуть в стороне, её лицо было неподвижной маской, но в глазах блестела злость. Она не простила сыну его недавних слов, как и он не простил её предательства. — Не оглядывайся, Ваньин, — прошипела она холодно. — Если обернёшься, ещё сильнее унизишь наш род. Цзян Чэн посмотрел на неё исподлобья, не говоря ни слова. Его руки сжались в кулаки. Он понял, что это их последнее прощание. Он уедет, и их дорога разойдётся, может быть, навсегда. — Прощайте, матушка, — бросил он коротко, отворачиваясь. Госпожа Юй кивнула, не сводя с него своего ледяного взгляда. Когда Цзян Чэн тронул поводья, его лошадь медленно пошла вперёд, за ним потянулась огромная свита. Воины, посланники, слуги — длинная вереница людей заполняла главную улицу. Яньли больше не могла сдержаться и разрыдалась, прикрывая лицо ладонями. Её новый муж осторожно приобнял её за плечи, пытаясь утешить, но Цзян Чэн этого уже не видел. Когда процессия двинулась к воротам, Цзян Чэн почувствовал, как его грудь сжимается. Каждый шаг лошади отдавался болью, будто он покидал не только свой дом, но и самого себя. Он шел по улицам Юньмэна, которые помнил с детства. Каждая лавка, каждая мостовая — всё это было частью его жизни. Люди провожали его молча, кто-то низко кланялся, кто-то стискивал края одежды, смотря на него с горечью. Их печаль, их боль — всё это резало тупым ржавым ножом по сердцу. Он не оборачивался, как велела мать. Но каждый шаг врезался в его память, оставляя шрамы. Где-то впереди, верхом на белом коне, находился император Лань Сичэнь. Спокойный, невозмутимый, уверенный в своей победе. Цзян Чэн хотел ненавидеть его, но чувствовал лишь глухую пустоту. Когда ворота города остались позади, он остановил коня и на миг закрыл глаза, глубоко вздохнув. Его сердце разрывалось, но он знал — больше нет дороги назад. Впереди его ждали Гусу, Облачные Глубины, и новая жизнь, к которой он не был готов.

***

Путь через земли империи Лань оказался долгим и тягостным для Цзян Чэна. Лесные тропы и горные перевалы сменились ровными дорогами, вымощенными камнем, но груз на сердце оставался прежним. Он ехал верхом, немного поодаль от общего строя, не желая ни с кем разговаривать. Лань Сичень тоже ехал верхом, ведя свою лошадь уверенно и спокойно, как будто сам воздух подчинялся его воле. Его фальшивая идеальность лишь раздражала Цзян Чена. Один раз Лань Сичень попытался заговорить. — Цзян Ваньин, — его голос был тихим, почти осторожным. — Я понимаю, что вам должно быть не легко сейчас. Но, смею надеяться, в Облачных Глубинах вы сможете… — Императору не обязательно пытаться утешить меня, — холодно прервал его Цзян Чэн, не оборачиваясь. — Я знаю, куда направляюсь. Лань Сичень внимательно посмотрел на его прямую спину, но больше не стал настаивать. Вместо этого он продолжил ехать в молчании, только иногда проверяя взглядом расположение своей свиты и спокойно выслушивая доклады своих советников, которые подъезжали к нему время от времени. Когда они достигли границ империи Цзинь, сразу стало понятно, что это богатейшая земля. Поля, простирающиеся до горизонта, были золотыми от спелых хлебов, дороги — гладкими, с заботливо подстриженными деревьями по обочинам. Именно здесь, у одного из роскошных пограничных фортов, их встретил наследник дома Цзинь, Цзинь Цзысюань. Высокий, с пронзительным взглядом и выправкой, которая выдавалась даже на фоне императорской свиты, он поджидал их на коне, окруженный группой своих приближенных. — Ваше величество, — церемонно начал он, легко склоняя голову перед Лань Сичэнем, но делая это с налётом высокомерия, словно выполнял лишь обязательство. — Добро пожаловать на земли дома Цзинь. Мы сделали всё, чтобы ваше путешествие через наши территории принесло вам лишь удовольствие. — Благодарю, Цзысюань, — спокойно ответил Лань Сичэнь, слегка кивнув в ответ. Его голос оставался ровным, но взгляд, полный понимания и лёгкой иронии, задержался на наследнике чуть дольше, чем требовали правила приличия. Цзян Чэн наблюдал за этим обменом репликами молча, с трудом скрывая раздражение. Его присутствие здесь казалось всем несущественным, и это чувство угнетало его всё больше. Цзинь Цзысюань, закончив с приветствием императора, наконец перевел взгляд на Цзян Чэна. Его глаза на мгновение прищурились, оценивая бывшего короля Юньмэна с легкой ноткой презрения. — Ваша светлость, — лениво протянул он, склонив голову едва заметно, — надеюсь, вы довольны тем, как мы организовали ваш путь. Цзян Чэн почувствовал, как злость сдавливает горло. Эти слова звучали как издёвка, замаскированная под вежливость. — У меня нет претензий, — отрезал он с каменным лицом, стараясь не выдать своего раздражения. Цзысюань слегка усмехнулся, не удосужив себя ответом. Его молчание говорило само за себя: для него Цзян Чэн был не более чем частью императорской свиты. Они продолжили путь вместе, и Цзысюань время от времени ехал рядом с Лань Сичэнем, словно демонстрируя своё равенство с императором. Он говорил много — о процветании своих земель, об успехах управления, о преимуществах союза с домом Лань. Слова были вежливыми, но в них сквозило тщеславие, будто он хотел показать, насколько велик его дом. Цзян Чэн, следуя немного позади, не произнес ни слова. Его молчание было более громким, чем любой протест. Он чувствовал, как его гордость, и без того израненная, ломается ещё сильнее. Каждое слово Цзысюаня напоминало ему о том, что теперь он лишь «супруг» Императора. Когда разговор между Цзысюанем и Лань Сичэнем становился особенно оживленным, Цзян Чэн замедлил шаг своей лошади, отставая. Он больше не хотел слушать. Все вокруг словно напоминало ему, что он чужой в этом месте. Наконец они покинули земли Цзинь и двинулись дальше. Земли Гусу встретили их тишиной и светом. Яркие потоки солнца касались холмов, поросших мягкой травой, и блестели в кристально чистых реках. Всё вокруг дышало чистотой и покоем, но кое-где виднелись следы недавней войны: обугленные руины, деревья, рассечённые клинками, и дороги, которые только начинали восстанавливать. Гусу оправлялось от потрясений, стараясь вернуть себе прежнее величие. Когда спустя дни пути перед ними замаячили высокие белоснежные башни столицы, Лань Сичень вдруг замедлил шаг своей лошади, оказавшись рядом с Цзян Чэном. Некоторое время он ехал молча, словно подбирая слова. — Цзян Ваньин, — наконец произнёс он, мягко и без нажима. Цзян Чэн лишь молча повернул голову, но ничего не сказал. — Я хочу поговорить с тобой об этом браке, — начал Лань Сичень. Его голос звучал ровно, но звучал тепло, — И о том, что произошло с тобой. Цзян Чэн нахмурился, но не перебил. — Ты… — на мгновение он задумался, подбирая подходящие слова, — В твоей жизни произошло немало изменений, — продолжил Лань Сичень. — Я понимаю, что всё это для тебя несправедливо. Ты родился королём, был наследником своего дома, а теперь всё изменилось. Я не прошу тебя забыть этого, или тем более простить меня. Но мне кажется, что мы можем попытаться создать нечто лучшее из того, что имеем. Цзян Чэн смотрел перед собой, крепко сжимая поводья. — Мы вовсе не обязаны жить в ненависти, — продолжал Лань Сичень, глядя на него серьёзно. — Мы можем построить нечто большее. Я не говорю о любви. Но мы можем возвести между нами уважение. Я понимаю, что тебе сложно принять произошедшее, но лучшее, что мы можем сделать для нашего народа, — это быть милостивыми к ним и друг к другу. С этими словами Лань Сичень протянул руку. На его длинные пальцы призывно ложились солнечные лучи, словно уговаривая вложить свою ладонь в его. Но там, где стоял Цзян Чэн, была тень. Он посмотрел на руку Лань Сиченя, а затем опустил взгляд. — Я… — голос Цзян Чэна дрогнул, и он замолчал, будто не мог найти слов. — Меня переполняет гнев, и я не могу ответить вам. Не могу быть милостивым. И построить нечто большее, чем неприязнь, я не в силах. Лань Сичень медленно убрал руку, но в его глазах не было упрёка. Лишь тихое понимание. — Что ж, тогда начнём с малого, — мягко произнёс он, и, не сказав больше ни слова, снова выровнял шаг своего коня, возглавляя кортеж. Облачные Глубины раскинулись перед ними, словно картина, написанная самой природой и украшенная человеческими руками. Величественный город возвышался над землёй. Высокие башни, покрытые голубыми черепичными крышами, пронзали облака, отчего казалось, что город парит в небесах. Улицы были вымощены ровным светлым камнем, а вдоль них росли стройные деревья, под которыми неспешно прогуливались жители. Жизнь в Облачных Глубинах текла размеренно, словно река — неторопливо, но величественно. Цзян Чэн ни за что себе не признает, но у него захватило дух от подобного зрелища. Свита Лань Сиченя и Цзян Чэна въехала в город через огромные ворота, украшенные тонкой резьбой. Горожане, одетые в простые, но изысканные одежды, высыпали на улицы, чтобы поприветствовать своего императора. Они кланялись, улыбались, некоторые бросали на землю цветы, приветственно выкрикивая имя Лань Сиченя. Цзян Чэн, ехавший чуть позади, ощущал на себе множество взглядов. Люди смотрели на него с любопытством, а кто-то даже с недоумением, пытаясь понять, кто этот чужак, сопровождающий их правителя. Ему было не по себе, но он держал спину ровно, лицо оставалось холодным и гордым. Внутри же он невольно сравнивал Облачные Глубины с шумным и оживлённым Юнменом. Здесь всё казалось слишком размеренным, слишком правильным — не хватало хаоса и жизни его родного города. Когда кортеж приблизился ко дворцу, Цзян Чэн не смог сдержать восхищения. Дворец возвышался над городом, его изящные линии словно вытекали из самой природы, гармонично соединяя человеческий труд с окружающей средой. Башни, украшенные резьбой и тонкой инкрустацией, стремились к небу, а длинные ступени вели к главным воротам, охраняемым статуями древних драконов. Лань Сичень легко спешился и направился к ступеням, за ним последовал Цзян Чэн, стараясь не выдать своих эмоций. Их встречал королевский двор — придворные и советники стояли ровными рядами, низко кланяясь перед императором. Впереди всех стоял строгий пожилой мужчина с чёрными, гладко зачёсанными волосами и аккуратной козлиной бородкой. Это был Лань Цижень, дядя Лань Сиченя и глава совета. — С возвращением, Ваше Величество, — сдержанно произнёс Лань Цижень, кланяясь. — Как прошел ваш путь? — Всё прошло хорошо, — ответил Лань Сичень с лёгкой улыбкой. — Позвольте представить вам Цзян Ваньина. Цзян Чэн шагнул вперёд, и они обменялись приветствиями, поклонившись друг другу. Лань Цижень, внимательно рассмотрев Цзян Чэна, кивнул, сохраняя невозмутимость. — Слуги уже подготовили покои для вас, — обратился он к Цзян Чэну, — в специальном крыле, где живёт супруг императора и его свита. Я уверен, вам будет там комфортно. Затем он снова повернулся к Лань Сиченю. — Завтра мы устроим пир в честь покорения Юнмена, возвращения нашего императора и грядущей свадьбы. — Благодарю вас, дядя, — коротко ответил Лань Сичень, и, повернувшись к Цзян Чэну, указал рукой, чтобы тот следовал за слугами. Цзян Чэн ещё раз бросил взгляд на высокие стены дворца и величественные залы, которые скрывались за ними. Он чувствовал, что отныне эта тишина, размеренность и чужая строгость будут окружать его всегда. Цзян Чэн вошел в свои новые покои, расправив плечи и глубоко вздохнув. Слуги по его приказу покинули комнату, оставив его одного. Длинный путь утомил его, казалось, усталость сковывала не только его тело, но и душу. Ум его не мог найти покоя. В голове роились воспоминания о потерянной короне, о семье, о том, как его жизнь внезапно изменилась. Он думал о матери, об их ссоре, о том, как она безжалостно отправила его сюда, чтобы он стал частью чуждого ему мира. О сестре Янли, которая уже была замужем за чужим человеком, стариком, и о том, как она рыдала, когда он уезжал. Вспомнился и его друг, его брат, озорной дурак. Его старший брат, тот, кто победил в битве при Юнпине, был тем, кто стал бы его правой рукой. Если бы только… А теперь его мать подстроила всё так, что и Вэй Усянь оказался во власти Лань Сиченя вместе с ним, к тому же став наложником Лань Ванцзи. Тот был холоден и, как казалось, чрезмерно горд и высокомерен. И если Цзинь Цзысюань показывал это каждый клеточкой своего тела, каждым звуком, каждым взглядом, Лань Ванцзи словно своей аурой передавал свое превосходство. Словно не считал других людей, стоящими своего внимания; стоящими хоть одной его эмоции. Это раздражало. Цзян Чэн чувствовал ярость, злобу и разочарование. Лань Ванцзи покинул их компанию еще в Юнмэне, отправившись выполнять поручения императора. Вэй Усянь в компании одного из генералов Лань должен был помочь распустить войско Цзян, а затем прибыть в столицу, чтобы занять свое место в гареме. Слово гарем мигом вызвало в Цзян Чэна волну отвращений, что мерзко пробежалась по коже. В Юнмене хоть и были гаремы, это была большая редкость. Но он знал что в остальных странах то было скорее правилом, нежели исключением. С каждым моментом, когда он углублялся в раздумья, его мысли становились всё более туманными. Всё казалось таким несправедливым, таким жестоким. Он должен был стать королём. Это было его право. Но теперь, в этом чужом городе, в этом чужом дворце, он был никем, даже не мужем для Лань Сиченя, а просто пешкой в чужой игре.