Монтекки / Montague

      Пэнси не идёт на игру. Она должна была, и она собиралась — потому что Драко приставал с этим всю неделю. Это такой важный матч, говорил он. И это всё, чего он ждал, с тех пор как вернулся и понял, что квиддич — единственное, что ощущается прежним, имеет равные для всех условия и кажется Драко способом чего-то достичь.       Пэнси слушала, каким скачком это было бы для их факультета — такое грандиозное и значительное событие. Полнейшая чушь. Если Драко искал цель, он мог бы придумать что-нибудь получше, чем летать на метле, сбивать других игроков и получать удары бладжерами в бессмысленных, граничащих с насилием играх, которые ему якобы нравились.       Но кто она такая, чтобы судить? Ей самой не следовало оказываться в постели Гарри Поттера, которая даже не принадлежала ему. Это была глупая идея — пригласить его в номер. Если бы она вспомнила ту ночь — что и так часто делала, — то увидела бы Гарри, стоящего у двери и напоминающего вампира. Кожа восковая, бледная, а губы искусаны до красноты. Пэнси задавалась вопросом, делает ли он так, когда нервничает, потому что тогда она и сама нервничала. Нервничала, потому что разговаривала с неприкрытой дерзостью. В тот момент она ни о чём не думала. Она просто злилась на Драко и всех остальных, а Гарри выглядел таким уставшим, таким отчаявшимся, таким похожим на неё.       «Могу я войти?» — спросил он тогда. Или что-то похожее. Пэнси слишком много внимания уделяла его лицу и полосам света на нём. Она почти не слышала его, хотя в этом и не было необходимости. Всё было предопределено — он мог бы выбрать сотню других слов, но они все означали бы одно и то же.       Пэнси крепко сжала мягкую обложку книги и согласилась. И этой внезапной катастрофой Гарри Поттер вошёл в её жизнь, как человек, который входит в пустой дом, который планирует отремонтировать. Только Гарри не планировал, и от этого становилось лишь хуже.       Опять же, если обращаться к прошлому: всё было предопределено. У Люси Вестенра не было выбора, кроме как пригласить графа. Она не имела другого варианта, кроме как стать жертвой в этой истории. Пэнси успокаивает мысль о том, что её жизнь и жизнь каждого человека предопределена ещё до того, как они успевают сделать что-то для этого мира. Это снимает с неё ответственность, это трусливый способ жить и убеждать себя, что она должна быть стервой, должна менять свои маски каждое воскресенье, должна плевать на правила приличия — что ещё оставалось сделать, кроме как сдать своего однокурсника в тёмном Большом зале? Могла ли она ответить иначе, когда тот самый парень спросил, можно ли зайти к ней в комнату?       Конечно, выбор был. Но согласиться с этим означает принять тот факт, что она вела ужасно кошмарную жизнь. Она сделала глупый выбор, который привёл к глупым последствиям, хотя могла быть лучшим человеком. Она просто не сделала этого.       Пэнси бежит по коридорам, пока Гарри уходит вместе с Уизли. Она слышит яростный стук своих каблуков по каменному полу. Туфель, которые созданы для ленивой ходьбы по бальным залам — такой, что кажется, будто ноги слегка парят над полом. Они не предназначены для бега по школе, когда в груди жжёт, по горлу ползёт тревога, а глаза застилает пелена. Пэнси хочет добраться до гостиной прежде, чем из глаз потекут слёзы.       Её жестокая натура, которая в последнее время сглаживала углы, открывая что-то чистое и нетронутое, больше не выдерживает. Нервы Пэнси сдают — ей действительно не стоит разгуливать по замку, где присутствие грёбаного Гарри Поттер может как испортить, так и спасти день.       Он выглядел хорошо и был рад её видеть. В его глазах появился тот шальной блеск, пока он сто раз повторял, что Пэнси эгоистка. На одно мгновение она оказалась на грани того, чтобы схватиться за невидимую нить, которая их связывает. Она почти коснулась его руки.       Но хорошо, что она этого не сделала. Пэнси говорит это себе снова и снова после того, как, чувствуя болезненную пустоту внутри, до красноты глаз выплакивает слёзы в пыльной каморке для мётел — потому что не доходит до своей комнаты. Ровное дыхание, пустая голова. Она уже бросала хорошие вещи, которые вовсе не должны были быть такими. Она выжила без уроков балета, она выжила, не съев чизкейк, и она выживет без Гарри Поттера. Проходит час, два или сколько-то ещё — Пэнси всё равно, потому что ей нравится сидеть на полу в этой душной комнате, которую ученики, вероятно, использовали для секса. Если бы Пэнси не хранила воспоминания, режущие сильнее ножа, то могла бы притвориться, что они с Гарри никогда не делали чего-то подобного. Но они делали. И не только тут. Они использовали и ту на третьем этаже, и другую на четвёртом, и чёртову Выручай-комнату, и ванную старост с великолепным бассейном, а однажды, по особенно глупому желанию, даже кабинет Зелий. Пэнси закатывает глаза от своей тупости и вновь чувствует бесполезную влагу.       Всё тело болит, когда Пэнси, наконец, вылезает из укрытия. Она уже наложила на лицо чары, чтобы избежать расспросов, но всё равно напоминает себе, что нужно выглядеть непринуждённо, пока идёт в гостиную. Но не успевает она сделать и шага внутрь, как чей-то толчок возвращает её в коридор. Она вскрикивает, однако этот звук тонет в шуме толпы.       — Мы выиграли!       Пэнси оборачивается, чтобы увидеть Блейза, мокрого от пота и ухмыляющегося ей в ответ.       В ушах звенит от криков, которые раздаются со всех сторон. Пэнси неверяще нахмуривается — она ожидала не такого результата.       — Мы выиграли? — мягко переспрашивает она.       Улыбка Блейза тускнеет.       — Ну, да. Не смотри так удивлённо.       — Но Гарри…       — Гарри? Поттер?       Пэнси мгновенно жалеет о каждом решении, которое привело её к этому.       — При чём здесь Поттер?       Она чувствует себя так, будто ей дали пощёчину.       — Не важно, — отвечает она слишком быстро. Блейз прищуривается, и с его брови падает капелька пота. — Не важно, — повторяет Пэнси как идиотка. Её спасением становится остальная часть команды, которая появляется рядом.       В поле зрения под ликующие возгласы врывается зелёный цвет их факультета. Толпу возглавляет Драко, который ведёт всех за собой. В его руке зажат золотой кубок. Пэнси улыбнулась бы, если бы увидела эту сцену прямо на стадионе. Драко светится, наслаждаясь победой. Он что-то говорит, замечая их. Блейз бросает на Пэнси ещё один взгляд, но продолжает молчать. Она всё же умудряется улыбнуться, когда команда подходит ближе.       — Мы выиграли!       Крик едва не разрывает барабанные перепонки. Драко отдаёт Блейзу кубок и делает шаг к Пэнси. Она улыбается — на этот раз искренне, потому что видит лицо Драко, искрящееся от счастья. Пэнси думает сказать что-то вроде «ты сделал это», «я рада за тебя» или спросить «каково это — исполнить мечту», но не успевает произнести и звука, когда чувствует объятия Драко, и в этот момент происходит слишком много всего.       Первое: Пэнси видит Гарри в дальнем конце коридора.       Второе: она понимает, что Гарри не один.       Третье: он очень решительно идёт к ней.       Пэнси почти падает, но инстинктивно обнимает Драко в ответ, чувствуя запах воска для мётел, травы и пота. Он бормочет претензии, где она пропадала, а Пэнси мечтает исчезнуть. Потому что Гарри приближается к ним, устремив взгляд на неё. Она не уверена, как это выглядит со стороны, и не уверена, что вообще стоит на ногах.       — Эй, Паркинсон! — кричит Гарри в пределах слышимости.       На коридор вуалью опускается тяжёлая тишина. В такой тишине слышно всё — даже собственное испуганное сердце, словно оно стало гигантских размеров. Пэнси кажется, что она слышит, как вздыхает Грейнджер и как Драко опускает руки, поворачиваясь к своему сопернику, который подходит ближе.       Ближе. Стук сердца. Ещё ближе.        — Эй… — начинает Драко, но Гарри смотрит только на Пэнси.       Проходит мучительно много времени — она чувствует, как тишина распространяется, как воздух наполняется ею, и понимает, что все смотрят на неё.       Гарри выглядит так, будто оказался не в том месте. Он весь растрёпанный, но выглядит так хорошо.       — Я не люблю проигрывать, — говорит он, и его голос хриплый, как после оргазма. Пэнси не хочет думать о его голосе, когда он кончает.       Она делает короткий вдох.       — Что ж, никто не любит проигрывать.       — Я думаю, ты любишь.       Драко закашливается и вмешивается:       — Поттер, что ты…       — Это тебя не касается. — Гарри выпрямляется и по какой-то причине выглядит выше Драко. — Это касается меня и Пэнси.       Это ужасающе неловко. Пэнси не может поверить в его смелость. Что она должна сказать? Теперь всё на поверхности. Как зашитая рана, рвущаяся по краям.       Это касается меня и Пэнси.       Меня и Пэнси.       — Гарри, — начинает Пэнси и чувствует, как рвутся остальные швы. И что дальше? Ничего не выходит. Она хочет сказать ему, что два сильных факультета никогда не должны пересекаться. Она хочет сказать, что разные концы магнита всегда притягиваются, но это притяжение ничего не значит.       — Я не хочу потерять тебя, Пэнси, — говорит Гарри. — Мне плевать, что все узнают.       Что ж, желание — это не выбор. Нельзя выбирать то, что хочешь, потому что нужно… Её руки дрожат…       Нужно…       Весь мир смотрит.       Нужно…       Пэнси хочет сделать что-то совершенно безрассудное. Что-то под стать его поступку. Чтобы он знал, что не потеряет её, даже если захочет.       Она делает шаг вперёд и хватает Гарри за воротник. Его голова опускается ниже. Пэнси хочет ударить его или прямо сейчас исчезнуть. Она хочет поцеловать его.       Она целует его.       Он падает в поцелуй, как и всегда. Раскованно. Будто вставляя последний кусочек пазла. Это поцелуй двух людей, которые настолько хорошо знают друг друга, что видят всё наперёд. Ещё до поцелуя и до того, как Гарри ответил, Пэнси знала, что он поцелует её в ответ с тем же напором. Этот поцелуй отдаёт кислинкой — он прогоняет смущение, которое Пэнси испытывала из-за того, что её тело слишком маленькое и слишком большое для всех переживаний одновременно. Она притягивает его ближе, зная, что вызовет этим стон. Она прижимается к Гарри, когда он слегка раздвигает её ноги коленом. Это ощущается как собранная головоломка и как наркотик. Гарри прикусывает её нижнюю губу, и Пэнси стонет. Как вальс и как приятная рутина. Гарри на вкус — клубника с мятой. Пэнси не может думать ни о чём другом, когда касается его лица и чувствует, как пальцы царапает недельная щетина.       Они отрываются друг от друга, когда в лёгких кончается воздух. Вокруг по-прежнему висит тишина. Пэнси хихикает — на самом деле хихикает, краснея щеками, когда заглядывает Гарри за плечо. Он прослеживает за её взглядом и, не удержавшись, усмехается, когда они обнаруживают, что на них смотрит полсотни человек. Это заставляет сердце вновь подскочить к горлу. Но теперь это совершенно не имеет значения. Грейнджер и Уизли копируют ухмылку Гарри, Драко выглядит как после удара бладжером. Пэнси ловит взгляд Джинни Уизли — она её не знает, но чувствует себя чем-то обязанной. Джинни стоит с бутылкой огневиски и, улыбаясь, коротко поднимает её.       Что ж, если так надо.       Пэнси ощущает свободу, когда берёт Гарри за руку. Он, затаив дыхание и улыбаясь в ответ, тянет Пэнси к себе.       И хоть сцена не разыграна, а история не написана, но Пэнси принимает решение. Она принимает решение следовать за Гарри, пока весь остальной мир тихо гудит. Как сотня пчёл, которые пытаются понять друг друга. Удивляясь собственным мыслям, Пэнси решает не обращать на это внимания.       — Ты хуже Драко, выпендрёжник, — говорит Пэнси, когда они остаются вдвоём.       Гарри лишь светится, как рождественская ёлка. Он оставляет на губах Пэнси ещё один короткий поцелуй и отвечает:       — Спасибо.

***

      После, едва оправившись от их маленького представления, Гарри предлагает пойти в «Три метлы» или в любое другое место. Пэнси прислоняется к стене во внутреннем дворе, не успевая придумать ответ, и поднимает голову, чтобы увидеть астрономическую башню, разрезающую вечернее небо. Пэнси кладёт руки на плечи Гарри, пока он оставляет мягкие обжигающие поцелуи. На кончике носа, на растянувшей губы улыбке, на щеках. Пэнси смеётся, поглаживая его шею, пока дыхание застревает в горле.       Гарри поддевает края её топа, легко скользя пальцами по коже.       Пэнси с трудом выдавливает:       — Нам надо поговорить.       Потому что это здраво, так ведь? Попытаться объяснить тот поступок, который она совершила сегодня.       Но Гарри настырный. Его губы двигаются по шее, а зубы цепляют кожу, оставляя грубый укус — не совсем укус, но Пэнси чувствует всё слишком остро. Чувствует его зубы и язык; чувствует, что он собирается поставить засос. Она никогда не позволяла этого ни себе, ни ему. Но теперь все знают. Так почему же…       — Говори, — бормочет Гарри, и его дыхание кажется слишком горячим в такой близости.       — М-м-м. — Пэнси слегка толкает его. — Мы не можем говорить, пока ты делаешь это.       — Что?       — Это. — Это. Гарри кладёт руку Пэнси на шею, чтобы получить больше доступа. Это. Дорожка поцелуев заканчивается на её губах. Это. Его бедро между её ног, чтобы Пэнси могла почти невинно толкнуться вперёд, добавляя стимуляции тому теплу, которое зарождается внизу живота.       — Ты не думаешь, что мы занимаемся сексом, чтобы усмирить наше безумие? — спрашивает она, хотя и не может остановиться.       Но Гарри останавливается. Он поднимает взгляд, не отходя ни на шаг.       — Что?       — Это. Мы ссорились днём. А теперь… — Пэнси чувствует, как по всему телу разливается тепло, — теперь ты… ты знаешь. Это всё ведёт к сексу. И это хорошо. Секс, я имею в виду. Но потом, когда наступит шесть часов…       — Шесть часов?       Искреннее замешательство в его голосе прерывает цепочку её мыслей. Пэнси почти чувствует себя виноватой. Она, конечно же, не рассказала Гарри об этом. О времени, о бомбе замедленного действия, о птице в клетке.       — Это… я не знаю. Это мой час страданий.       — Час страданий? Почему?       Боги.       — Ничего. Я…       — Если тебя заставляет страдать что-то в нашем… — Гарри краснеет, — ну, в нашем сексе, тогда я хотел бы…       — Нет. — Пэнси делает глубокий вдох. Гарри, наконец, шагает назад и даёт ей долгожданное пространство. Он выглядит непривычно растерянным. И… обиженным?       — Мне нужно время, — говорит она. — Я до сих пор не знаю, что из нас получится.       — Просто скажи, что мы есть.       Она фыркает.       — Мы только что чуть не съели друг друга на глазах у наших факультетов… Я бы сказала, что мы есть. Хотя это сложно. — Это должно быть таким. — Я не уверена, что понимаю, зачем ты выкинул это.       — Выкинул что?       — Ты подошёл ко мне на глазах у всех. И ты не сможешь взять свои слова назад.       — Кто сказал, что я хочу взять свои слова назад?       — Разве тебе не нравилась секретность?       Гарри выглядит ошарашенным.       — Я… да, мне нравилось. Но не потому, что я хотел скрыть тебя. А потому что… не знаю. И ты тоже говорила, что это хорошая идея! И я… Не сердись на меня, но тебя тоже не так уж легко читать. Половину времени я даже не уверен, что нравлюсь тебе.       — Зачем бы я была с тобой, если бы ты мне не нравился?       Гарри пожимает плечами. Пэнси хмыкает.       — Я не использовала тебя для секса, если ты это имеешь в виду. К тому же у тебя была девушка.       — Я же говорил тебе, что был только с тобой.       — Тогда почему ты всегда крутился вокруг неё?       — А почему ты крутишься вокруг Малфоя?       Она чувствует недоверие.       — Но Драко… это… ничего. Это… — Это была уловка. Так она поступала, когда видела Гарри с Джинни. Это…       Блять.       Блять, нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста, не будь такой тупой.       — Пэнси? — Гарри снова звучит искренне и всё так же мягко. — Я клянусь тебе, что не лгу. Я… Ты не мой секрет. Помнишь первую ночь? Самую первую? Я сказал, что мне нужно тихое место. Где я могу поспать. И это было так… до того как ты стала этим местом. Я мог быть… просто беззаботным рядом с тобой и, наверное, не хотел разрушать это бесконечными расспросами или чем там ещё занимаются люди. А потом… я думал, что это я — твой секрет. Я думал, ты не хочешь, чтобы кто-то знал о нас, потому что… ну… это всё…       — Всё, что касается моего статуса?       Гарри почти смеётся.       — Ну, да. История. Детали. Я знаю, как для тебя это важно.       — Детали.       Её родословная. Её вина. Её история. Детали.       — Да. — Он протягивает руку. — Просто детали. Они не имеют значения.       Пэнси думает взять его руку, а ещё думает о том, чтобы убежать не оглядываясь.       — Тогда что имеет значение? Для тебя.       Гарри осторожно прикасается к её руке кончиками пальцев. Когда Пэнси не отстраняется, он обхватывает её запястье и кладет её ладонь себе на грудь. И вот оно. Его сердце — ещё одна дикая птица. Неистовая и беспокойная — как у Пэнси.       — Это имеет.       Пэнси часто кивает.       — Сначала я думала, что ты хочешь… заняться со мной сексом, потому что я хотела сдать тебя. Я думала, что ты хочешь сделать мне больно.       — Тогда почему ты позволила мне?       — Я подумала, что ты стоишь того, чтобы испытать боль… в любом случае я виновата перед тобой. За то, что выкрикнула твоё имя в Большом зале.       — Ты не виновата передо мной. — Гарри выглядит совершенно ошеломлённым. — И я бы ни с кем так не поступил, тем более с тобой.       Пэнси ужасно краснеет.       — Вот так работает мой мозг. То, что кажется слишком хорошим, не может быть правдой. — Она судорожно вздыхает. — Всё ещё хочешь быть со мной? — Гарри берёт её руку и целует в центр ладони, не отрывая взгляда. — Вижу.       — Прости, что я не был более понятен в своих чувствах. У меня тоже не всё в порядке с головой.       Пэнси понимает.       — Я никогда не чувствовала ничего… такого, — едва слышно говорит она. — Я хочу, чтобы ты был счастлив больше, чем я сама.       — Пэнси, я… — Его голос хрипит.       — Меня это немного пугает, Гарри.       Голос Пэнси дрожит. Если у неё и оставалась хоть капля сомнений в том, что она недостаточно выставила себя на посмешище, то, когда она начинает плакать — по-настоящему плакать, — сомнения исчезают. Знакомый голос в глубине сознания кричит, чтобы она уходила — делала что угодно, лишь бы не быть свидетельницей очередной постыдной истории, которую нельзя игнорировать. Если бы она только могла объяснить Гарри всё это без разговоров, но это невозможно. Она свидетель своей же катастрофы. А Гарри, конечно же, смотрит. Мягко. Взглядом, полным доброты, — ему идёт.       — Я понимаю.       — О, тебе не нужно ничего говорить, — фыркает она. — Признаваться в этом достаточно унизительно…       — Это не…       — Замолчи.       — Я тоже хочу, чтобы ты была счастлива больше, чем я. — Гарри наклоняется и целует слёзы на её щеке. — Это не стыдно. Это прекрасно.       Разве? Готовить суп в четыре утра, не зная, понравится ли ему и захочет ли он. Это не кажется прекрасным, это похоже на незаживающую рану, которую расчёсываешь снова и снова. Будто Пэнси выставляла себя дурой каждый раз, когда они приходили в Выручай-комнату, скрываясь от реальности.       Но в тот раз, когда Гарри доел суп и благодарно улыбнулся, будто не мог поверить, что все эти хлопоты были только ради него, он задал ей вопрос, а она соврала, хотя это было бесполезно. Часть Пэнси уже тогда знала, что он знает. Она не была для Гарри тупым лезвием ножа — она была кожей, которую он разрезал. И в тот день она рассказала ему о своей бабушке — единственном члене семьи, которого Пэнси любила, — а Гарри выглядел таким благодарным, услышав это, как будто скучные, бесполезные обрывки её жизни действительно что-то для него значили. Его выражение лица говорило о том, что это всё того стоит. И если бы эти крупицы информации заставили его перестать дрожать, отвлекли бы его от неприятных мыслей и воспоминаний — Пэнси открылась бы ему, став свежей раной. Она могла бы стать идиоткой Капулетти, готовой пойти на риск.       Гарри улыбается, будто слышит, что происходит в голове у Пэнси.       — Ты знаешь… — говорит он. — Есть пьеса, которую ты читала в тот вечер. В первый вечер. Она называлась…       — «Ромео и Джульетта».       Гарри широко улыбается.        — Это так забавно. После твоего рассказа о ней я иногда чувствовал сходства, когда мы пробирались по замку. Будто мы двое отчаявшихся, которые пытаются урвать любые возможные моменты. И это было здорово.       — Я не рассказала тебе концовку?       — Конечно рассказала. Но, знаешь, — его голос понижается, когда Гарри нагибается, чтобы поцеловать шею — его любимое место, которое хранит больше всего запаха, — я обманул смерть дважды, Пэнс.       Она вздрагивает.       — И выбрался таким скромным.       Он смеётся.       — Это просто придуманный финал. А мы здесь.       Придуманный финал?       — Жизнь не отличается от книг.       — Хорошо, а разве не бывает книг, где все счастливы?       Мысли в голове путаются.       — Да. Я… Да, есть. Но… но мы…       — Я знаю. То, что кажется хорошим, обязательно станет плохим. Так устроен твой разум. Но это не значит, что ты права.       В словах Гарри есть лишь нотка сарказма, но улыбка, которую он ей дарит, настолько чиста, что Пэнси становится всё равно на проигранный спор.       Она моргает, пока где-то внутри вопит упрямство, заставляющее приводить аргументы. Но всё, что Пэнси замечает, — это мягкий изгиб его бровей и беспокойные зелёные глаза. Гарри ждёт, что она будет спорить, бороться со счастливым концом, что оттолкнёт, чтобы спрятаться в грёбаной придуманной рутине. Но Пэнси думает о Ромео Монтекки — герое, безбашенном оптимисте и романтике. Может быть, на этом и заканчивается сходство между парнем, стоящим перед ней, и парнем с книжных страниц. Может быть, пора забыть о вымышленной истории и позволить ей остаться застывшей во времени трагедией.       Гарри ждёт, что она будет противиться, а Пэнси всё ещё любит удивлять его, делая то, чего от неё не ждут. Она часто моргает, чтобы сосредоточиться на реальности, и улыбается самой уверенной улыбкой, на которую только способна.       — Ты выиграл, — говорит Пэнси.       Гарри улыбается так широко, что её колени почти подгибаются.