Легенда Алой Луны 🌕

Тэхён пережил совсем не мало за свою недолгую жизнь, но если вспомнить все самые худшие его дни, ни в один из них омеге не было ещё так отвратительно плохо, как сейчас. Когда с Сыльги случилась беда, казалось, ничего страшнее быть не может. Но как же Тэхён ошибался, ведь даже в самых кошмарных его снах, младенцам не сворачивали шеи, пока он стоял рядом и бездействовал. Это он должен был её защищать, не наоборот! Он обязан был беречь то хрупкое и важное, за что поручился — маленькую жизнь. Не сберёг. Из глотки вырвался очередной жалобный, и одновременно полный жестокости вой, обещающий врагам скорую над ними расправу. Разгневанного Тэхёна смогли увести, но успокоили далеко не сразу. В буре слепого безумия серебристый волк бросался на каждого, кто намеренно или нет попадал в его поле зрения. С длинных сверкающих клыков хлопьями срывалась пена, горячая и красная от чужой крови. Алые глаза дико метались по толпе, со злой жадностью выискивая среди перепуганных лиц одно, самое ненавистное. Тэхёну было по-настоящему больно, и кто-то должен был за это ответить. Кто-то конкретный.

***

С каменным лицом Чонгук стоял у ворот, заложив руки за спину, и провожая беснующуюся пару долгим пристальным взором. Сердце рвалось из грудной клетки, требуя немедленно отправиться за ним, утешить и обезопасить, но размышляя холодно и здраво, альфа понимал: трогать Тэхёна прямо сейчас — всё равно, что совершить самоубийство. Муж ненавидел его. Чонгук почти физически мог чувствовать, осязать чужую ненависть кожей; она жглась и кололась, и даже самая опасная рана, что мужчине доводилось получать в боях, была куда более приятна и терпима, нежели это. Заслужил. Но осознание этого, увы, никак не облегчало ему жизнь. Тэхён не просто отдалился. Теперь он стал недосягаем. Кто-то подошёл со стороны и накинул на плечи Чонгука накидку, спасая обнажённое тело вожака от холода, который тот не чувствовал. — Тебе нужно к лекарю. — заметил Намджун, не без тревоги оглядывая чужую шею, где Тэхён оставил росчерк острых зубов, совсем чуть-чуть не добравшись до артерии. Чонгук не обратил никакого внимания ни на слова, ни на очередную сорвавшуюся вниз каплю густой крови, струйкой сползавшую вниз по бледной руке. — Мы будем преследовать Роина и его прихвостней? — переступив с пятки на носок, немного нетерпеливо поинтересовался советник. — Если они навредят югу, то… — Не навредят. — уверенно отчеканил Чонгук. — Поверь, сейчас Роину будет совсем не до этого. — он злорадно ухмыльнулся на вопросительный взгляд Намджуна. — Когда-то я пообещал ему Седую гору… Кажется, пришло время забрать свой щедрый подарок обратно. Неблагодарный пёс его не заслужил. — Ты отправил на прииск наших людей? — изумился Намджун. — Кого? — озадачился мужчина, точно зная, что все воины в Северной общине на своих местах. — Кочевое племя. С ними у нас больше шансов против запада. — Не считая мелких пакостей, что исполняют наёмники, кочевники не лезут в дела Великих стай, — скептически произнёс Намджун. — Сражаться в чужих войнах — точно не про дикарей. Им это не нужно. — Всем нам что-то нужно. — Чонгук испытующе поглядел на советника и тут же отвернулся. — Кочевникам — богатство, а мне — союзники. Думаешь, они пошли бы в бой просто ради забавы? Их жадность играет нам на руку. — Дикари не отличаются честностью. Даже если удастся переманить их на свою сторону, где гарантии, что нам не вонзят нож в спину при первой удобной возможности? Чонгук неопределённо хмыкнул. На сухих обветренных губах заиграла злобная усмешка. — Ты совершенно ничему у меня не учишься, — альфа покачал головой. — Гарантий нет, а потому… — протянув руку, он ощутимо похлопал советника по спине. — Когда эта возможность появится, мы должны быть первыми, кто достал нож. Пока западные волки будут разбираться с набегом на свои ненаглядные алмазы, мы прижмем их. Намджун, напряжённо выдохнув, свёл брови. На лице мужчины сквозило явное недовольство. Ему никогда, вообще-то, не нравились рискованные и опасные затеи вожака, но на этот раз Чонгук удивил… глупостью. О чем он только думал? Связываться с разбойниками, этим сбродом, не брезгующим падалью, — себе дороже. Даже если обманом использовать их, а после — убить, о спокойствии можно позабыть надолго. Кочевники трусливы, мелочны и очень мстительны. Напролом не лезут, предпочитая до последнего оставаться в тени, ожидая своего часа, чтобы в самый неподходящий момент появиться и нанести удар. И не вопрос морали — то, что волновало опытного воина в лице Намджуна, — у того давно были руки по локоть в крови, — его заботило будущее всего северного народа… И одного южанина. — Тэхён носит моих щенков, — внезапно поведал Чонгук, выдернув советника из омута раздумий и сомнений. Намджун удивился, но предпочёл отреагировать сдержанным кивком: тихий голос вожака не то чтобы искрился радостью, когда тот сообщал столь важную для него и всей стаи весть. — Мне стоит тебя поздравить? — Намджун неуверенно покосился на Чонгука, в чьих тёмных глазах впервые, наверное, отражались досада, растерянность и боязнь неизвестности. — Нет, — выдержав долгую паузу, сказал, наконец, альфа, — не с чем тут поздравлять. — и не опускаясь до объяснений, просто ушёл прочь. Намджун недоумённо поднял брови. До нынешнего момента в том, что Чонгук испытывает к Тэхёну чувства, сомнений почти не было. Между тем, это маленькое и такое неудобное «почти» не давало покоя. Пусть грубость Чонгука и была понятна — Намджун и сам вырос в не менее жестоких условиях, — но что означала его реакция на беременность второго вожака? Неужели, северный правитель жаден настолько, что не хочет наследников, с которыми придётся делиться? С Кханом Чонгук никогда не вёл себя как родной отец, скорее, как надзиратель и главный мучитель, но его рождения альфа, хотя бы, хотел и ждал. Несвоевременность тоже маловероятна: в их мире, где каждый день может вполне себе стать последним, где побеждает даже не самый сильный, а самый хладнокровный, в принципе не бывает подходящего момента для семьи, потому нужно успевать всё и сразу, пока дышишь и есть пульс. О том, что Тэхён непрост, Намджун понял ещё в самую первую встречу, едва не оставшись без руки из-за чьего-то тяжёлого нрава. После же, не проходило ни дня, чтобы сероглазый омега не всколыхнул воздух вокруг своей персоны, выкинув очередную штуку, потрясая народ бесстрашием и безрассудством. Оставалось лишь догадываться, откуда в таком маленьком теле столь огромное количество неуëмной энергии, ведь даже в самом невыгодном для себя положении Тэхён всё равно отказывался сдаваться. Лишиться жизни, но спасти друга — то есть, добиться своего, пусть и такой ценой — ведь он готов был и на это! Не остановился ни перед чем, возможно, зная, или догадываясь, что носит щенков. И не только их, как оказалось. До странного ровная полоса, след от старой раны, пересекающий молодое тело и увиденный Намджуном совершенно случайно, будил и заново раскрашивал в альфе воспоминания о далёком прошлом. Постыдном прошлом, исправить которое, как и позабыть навсегда, не представлялось возможным. Одна и та же болячка на двоих, один нарыв, что делили они с Чонгуком на протяжении стольких лет, вскрывался снова и снова, гноился и смердел, напоминая каждому из них, какие они на самом деле никчёмные. Люди до бесконечного глупы, им свойственно верить в чудеса, коих совершенно точно на свете не бывает. Возможно поэтому Намджун, минутами ранее с нездоровым интересом разглядывавший торс второго вожака, всем сердцем надеялся, что Тэхён — то самое дитя, чью едва вспыхнувшую искорку они заставили навеки угаснуть, воскресшее дитя. Сколько жизней было тогда загублено — не счесть. Кровь южан текла, что река, пропитывая проклятую, ненасытную землю. Ненасытного правителя. Но убийство последнего, младенца, что не мог ни защититься, ни сбежать, стало для Намджуна финальным шагом за грань человечности. Да, убивал не он. Но что он сделал для того, чтобы трагедии не произошло? Даже воины, вырезáвшие и насиловавшие бедных южан, не виноваты так, как виноват Намджун. Никто не виноват так, как Намджун. Чонгук — бессердечное кровожадное чудовище, но кое-кто гораздо хуже него. Намджун, который не остановил, не пресёк, не вмешался так, как надо, тогда, когда было ещё не поздно… Намджун, который, вопреки чужому желанию, спас Чонгуку жизнь. Который был слишком слаб и нерешителен, чтобы впоследствии забрать её обратно.

***

В бледном сумеречном мареве, вползшем в комнату через окно, силуэт рядом с ним выглядел совсем тонким и маленьким. Полупрозрачным. Бесшумно переступив порог, Чонгук остановился. Он не решался подойти и заговорить, пока лишь просто наблюдал. — Когда я был ребёнком, мне запрещалось плакать, — тихий низкий голос звучал спокойно и немного безразлично, но не зло. На пару секунд Чонгук с облегчением прикрыл глаза, внимая каждому слову. Прежде ему удавалось пробраться к Тэхёну незамеченным, порой — даже застать его врасплох. Но, то ли Тэхён стал осторожнее, то ли терял сноровку Чонгук. В начале они часто играли друг с другом в препирательства, наплевав на опасности и здравый смысл. Чонгук тогда неизменно стоял на своём и жаждал, чтобы его признали победителем. Сейчас альфа чувствовал, что, какая бы игра между ними ни началась, именно он будет заведомо проигравшим. — Ни слезинки, ни всхлипа, — говорил Тэхён, — Малейшее проявление слабости — и за ним тут же следовало жестокое наказание… Потом это переросло в привычку, и даже когда очень хотелось, ни грустить, ни плакать я больше не мог. Не умел… Чонгук с невольным восхищением и болью смотрел в прямую спину юноши, на острые лопатки под серой тканью и хрупкие плечи, и точно издеваясь, в памяти мгновенно оживали редко-драгоценные моменты, скрытые от всего остального мира и разделённые когда-то на двоих. Сердце сладко заныло, стоило подумать о пальцах омеги в его волосах, об одном на двоих сбитом дыхании и секретах, горячим шёпотом откровенно перекатывавшихся по губам вместе с поцелуями, об объятиях отчаянно-крепких, стуком сердец пробивавших друг другу грудные клетки… Его серые глаза во время близости были такими невозможно большими, тёмными, смотрели на Чонгука доверчиво, неотрывно. Такой Тэхён был не просто обнажённым — он был открытым, уязвимым, отдававшим себя целиком, и всё — только ему. Такой Тэхён заставил себя полюбить. Просто Чонгук не смог в этом признаться. Понял, принял в себе эти чувства, но вручить их другому не захотел, эгоистично решив, что омеге они не нужны. Тэхён ведь и впрямь никогда не полюбит его. Теперь-то уж точно. Потому что Чонгук собственноручно свернул этой любви шею, задолго до того, как она расцвела. И как бы ни хотелось оправдаться незнанием, какие-то ошибки и впрямь не прощают ни Великая Луна, ни собственная совесть. — Он отнял у меня право быть обычным, живым человеком. Лишил возможности скорбеть, печалиться и чувствовать что-то кроме всепоглощающей злобы… Скажи… Может быть, если прямо сейчас я расплакался, мне стало бы легче? Может, со слезами ушла бы горечь разочарования, хотя бы частично? Может, прояви я слабость у тебя на глазах, ты в глубине души пожалел бы о том, что сделал?.. — задавая свои вопросы, Тэхён медленно разворачивался на месте, и тон его с каждым словом становился холоднее и жёстче. Когда омега повернувшись к нему лицом, остановился, Чонгуку показалось, что вместе с ним остановилась в венах кровь. Что-то неправильно-красивое было в нынешнем образе его юного мужа, неуловимое, таинственное, — в бескровном осунувшемся лице с заострившимися чертами, в плавных линиях рук, обманчиво покорно прижатых к груди, в трагичном изломе тёмных бровей, в серебряных прядях, собранных высоко на макушке и водопадом спадающих по плечам. Прекрасен. Но оглушила Чонгука отнюдь не красота, а направленный прямо на него пристальный, непримиримо-враждебный взгляд ярких, абсолютно красных глаз. — Пожалел бы, м? — спрашивал омега, которого Чонгук в эту самую секунду не узнавал. — В самой глубине твоей чёрной души, — с ненавистью прошипел Тэхён, в следующее мгновение оказываясь вдруг слишком близко к потерявшему бдительность альфе. Тонкие холодные пальцы сомкнулись на крепкой шее вожака, и мужчина не был уверен, что его паре не хватит сил его удушить. Хотя бы потому, что он не сопротивлялся. — Сегодня я лишился не только дочери, но и мужа, — выдал юноша. — Ты для меня умер. Назови хоть одну причину, по которой я не должен отправить тебя на тот свет прямо сейчас, — раздался над ухом альфы свистящий шёпот. Чонгук мысленно покачал головой: более-менее достойных причин в ней, увы, не нашлось. Всё же, вслух он ответил: — Я ещё не убил всех твоих врагов. Ладони омеги почти неощутимо дрогнули, слегка ослабляя хватку, но тут же вцепились в чужую шею с новой силой. — Хочешь разделаться с моими врагами? — ядовито уточнил юноша, — Как насчёт начать с самого себя? — Если умру сейчас, ты останешься один, — Чонгук говорил спокойно и негромко, несмотря на то, что душащие руки здорово мешали. Тэхён стоял так близко сейчас, альфа слышал его неровные вдохи сквозь зубы, ощущал кожей холодные выдохи. — А я не хочу оставлять тебя одного. Второй вожак резко отпустил его и сделал шаг назад. — Уже оставил. Когда приговорил к смерти моего единственного друга, — напомнил омега без каких-либо эмоций в голосе, — когда отдал моего брата врагу. Когда позволил ей… Умереть… Ты уже тогда предал меня. — Я не стану оправдываться. — заявил альфа. — Или просить прощения. Сейчас у нас с тобой есть кое-что важнее взаимной ненависти. — Если переживем эту войну, я всё равно тебе отомщу… — Я говорил не о войне. — жестом ладони остановил его мужчина. И опустив руку, осторожно дотронулся до замершего на месте супруга. Ему показалось, что тот вздрогнул. — Поле битвы — моя забота. С врагами я разберусь сам. Ты же — останешься в общине и будешь заботиться о самом себе. — Чонгуку хотелось бы звучать нежнее, но он так не умел. Взглянув в глаза мужа, он произнёс на грани слышимости, — Ты ждёшь волчат, Тэхён. Наших с тобой волчат. — О чем ты говоришь?! — нахмурился омега, чье лицо перекосило от ярости. — О детях. — повторил альфа, — У нас будут дети. — Они у нас уже были. — сквозь стиснутые зубы прорычал Тэхён. — Только вот ты никогда не воспринимал её как нашего ребёнка. — Она и не была нашим ребёнком! — не сдержавшись, прикрикнул вожак, тут же обжегшись о полный обиды взгляд. — Анук была славной маленькой девочкой, и я согласился приютить её в нашем доме, потому что так захотел мой омега. На этом всё. Играть в счастливых родителей я не собирался, эту игру придумал ты. Тэхён отшатнулся, точно от неожиданной оплеухи. — Я думал, мы семья. — прошептал он, рассеянно бегая глазами по пыльным половицам. Вожак испустил тяжёлый вздох. — Мы семья. Ты, я и наши волчата. — Никаких волчат не будет. — мотнув головой, едко выпалил Тэхён, с наслаждением замечая огонёк страха в глазах напротив. — Ты забыл о моей особенности? Я пойду на войну с Западом, и буду биться, как все. — омега вздернул подбородок и замолчав на мгновение, зло усмехнулся. — Знаешь, а ведь сейчас я по-настоящему рад, что не смогу вы́носить твоё потомство. Настолько крепкой связи с таким гнусным и жестоким отребьем, как ты, я не задумываясь предпочёл бы собственную гибель. — Что ж… — сказал альфа так тихо, что едва услышал сам себя. И не сумев подобрать иных слов, быстро вышел из комнаты. Брезгливость и пренебрежение, которыми не скупясь одаривал его Тэхён, не столько били по ущемленному самолюбию, сколько прожигали в непредусмотрительно не защищённой от чувств груди сквозную брешь. Тэхён прав во всём, Чонгук был согласен. Он этого и не скрывал. Как не скрывал той простой истины, что далёк от понятия идеального супруга и примерного семьянина. Их с омегой непростые отношения изначально завязались на желании получить выгоду, принуждении и взаимной ненависти. Чонгук не строил из себя кого-то, он был собой, честным, не изображал добрые намерения, не притворялся, не обещал любить… Не обещал, но полюбил. На деревню стремительно опускалась ночь, вытянутыми пальцами теней жадно хватаясь за деревья и постройки, отвоевывая их у света. Где-то вдалеке тлел закат, жалкий и серый, что Чонгук не заметил бы, даже будь тот размалëван всеми цветами яркой радуги. «Гнусное и жестокое отребье. — цитировал вожак в своих мыслях, шагая по тропе, и признавал, — Я такой. Другим быть не обещал. Но я старался». И он ведь действительно старался. Ради Тэхёна. На облетевших ветках мрачно восседали, прижимаясь друг к другу, вóроны, зорким глазом ловя каждое движение оборотня. Сотни раз равнодушно наблюдавший за тем, как эти падальщики расправляются с добычей, сейчас Чонгук при виде них нахмурился. Война всегда означала людские жертвы, слезы и боль, но для хищных птиц она являлась всего лишь очередным пиром. Вожаку пришлось вспомнить о нормах приличия и постучаться в чужое логово, но лишь только потому, что дверь была заперта изнутри. Удары настойчивого кулака всё продолжались, и тому, кто был внутри, пришлось сдаться. Распахнув дверь, появившийся на пороге охмелевший Отшельник с подозрительным прищуром оглядел Чонгука с головы до ног. — О, — глупо улыбнулся альфа, — убивать меня пришёл? Опять? Вожак грубо оттолкнул его и вошёл в холодный, непрогретый дом, не утруждаясь осматриваться. Старое помещение — последнее, что Чонгука тут интересовало. — Так зачем ты сюда, ко мне… — забормотал Отшельник. Чонгук повернулся к нему, надтреснуто вопрошая: — Выпьем? Отшельник развёл руками, выражая согласие, и немедленно упал за стол с начатой бутылью крепкого и возмутительно дурного местного пойла. Вожак присел напротив, задумчиво сверля пьяницу глазами. — Плевать, что ты подумаешь обо мне, ничтожество. Я даже врагом своим тебя считать не могу, настолько ты для меня пустое место… — произнёс Чонгук, посматривая на бутылку и обращаясь к альфе. — Но я всё равно тебе всё расскажу. Больше некому. — Воодушевляющее начало, — невнятно буркнул Отшельник — Ты так мерзок и противен мне, что даже представить себе этого не можешь, — высказал мужчина чужеземцу, и недолго думая, отхлебнул из горлышка. — однако, он так сильно тобой дорожит, что у меня бы… — вожак мимолётно посмотрел на пальцы обеих рук, выставив те перед вперёд, — у меня не поднялась бы рука. Отшельник моргнул, остатками уплывающего сознания цепляясь за эти откровения. — Я не собирался убивать тебя. — продолжил Чонгук. — Подозревал, что на простом наказании Роин не остановится. Всё было готово, даже труп нашёлся… Заменить живого преступника мёртвым было бы несложно, требовалось только момент подобрать подходящий… Отшельник становился всё более потерянным после каждого слова. — Ты всё подстроил… — выразил альфа свою догадку. — Вы с Сыльги. Прошлым вечером он ведь нарочно при Роине читал сказки для Анук? Та история про источник с кипящей водой… Я сам её написал! — мужчина пьяно ткнул себя в грудь кулаком. — Мы лишь пытались навести его на мысль, и он заглотил наживку. Дело оставалось за малым — сварить в кипятке мертвеца, спрятав тебя, а после — проводить западных вожаков в их владения… Если бы Тэхён с его непомерным чувством справедливости появились на площади немного позже… — Чонгук с усталым вздохом подпер щеку ладонью. Отшельник наблюдал, как Великий ледяной волк методично напивается с горя, и на него медленно, но верно накатывало понимание. — Если бы Тэхён не вмешался, Роин ушёл бы ни с чем, — кивнув себе самому, озвучил альфа. Чонгук метнул в него быстрый взгляд, как подтверждение. — Ты ему уже рассказал? — Чтобы он начал винить во всём самого себя? — Чонгук поднял брови. — И то верно. — согласился Отшельник, тряхнув копной спутанных грязных волос. — Так ты хочешь забыться потому, что у тебя ничего не вышло? Потому что не удалось избежать войны? Вожак криво усмехнулся. Разве он знал, почему этого хотел? Просто хотел, и всё. Забыться и обо всём забыть. — Я не защитил Анук. — негромко сказал вожак, и его голос дрогнул. — Подвёл Тэхёна… Ведь не он нужен был ей, как родитель, а она — ему. Я понял это лишь сейчас. Она была нужна ему, за неё, как за призрачную надежду, он цеплялся, с ней рядом выглядел счастливее… Я не уберёг то, что делало его счастливее. А если снова не уберегу? Думал, что всё делаю правильно, а на деле… Отшельник долго не отвечал. Без слов он опустил на стол ещё бутылку и украдкой посмотрел на вожака. Тот был сейчас ссутулившимся, бледным, точно на его плечи легла всей своей тяжестью суровая действительность. Та, что лишала права на счастье с Тэхёном. Но Отшельнику ничуть не было его жаль, открытой неприязни к Чонгуку он ни разу не пытался скрыть. Жадный до власти, ненасытный кровопийца. Вот кем видел его Отшельник. И как же горько, что в собственных глазах альфа сейчас выглядел гораздо хуже. Ведь это не Чонгук не уберёг девочку. Это Отшельник вложил в маленькую руку нож, взяв обещание защищать Тэхёна во что бы то ни стало. И Анук защитила, едва почуяв угрозу. Отшельник сам отправил её на верную смерть. Тэхён не соврал, поведав Чонгуку о том, что не умеет плакать. Как и о том, что порой поддаться эмоциям не просто хотелось — это было необходимо. Рыдания выходили до жути странными, резкими, как вспышки молнии, громкими и мгновенно затихающими. Они клокотали в горле, точно какой-то раскалённый, нестерпимо горящий орган подогревал их изнутри, вынуждая кипеть и уродливо булькать. Уродливое тело, уродливая жизнь, уродливые, искажённые мечты, в которые он посмел поверить, и которые не сбылись. Тэхён прижимал к животу грязные ладони с забившейся под ногти глиной, так крепко, что они немели, и метался по кровати раненым зверем, плача почти без звука и совсем без слез. Силы покинули его, собственный организм предал. Слабак! Как же сильно он ненавидел сейчас самого себя! У него могли быть дети! Могла быть Анук! Чонгук рядом! Но всё, что досталось — это чертов шрам и дорожка из покойников в памяти, начало которой было только-только положено. Скольких ещё он похоронит? Вот так, своими руками, скольких предаст земле? Когда его неправильное тело откажется от волчат, отторгнет, как ненужный элемент? Отец с надменной самодовольной ухмылкой часто говорил, что Тэхён никогда не родит себе ублюдков, что они не будут топтать напрасно землю. Отец редко бывал неправ.