Легенда Алой Луны 🌕

Сияние солнца померкло в южном небе, некогда лазурном, а теперь — непроницаемо сером и безжизненном, как остановившиеся очи мертвеца. Подкравшиеся со всех сторон тучи, гонимые злыми ветрами, нависли над селением удушающим пологом, закупорив собой чистый воздух и запах свободы. Тёмные фигуры деревьев, облетевших в этом году слишком рано, тянули ввысь кривые вершинки, будто в отместку царапая мрачный горизонт за в очередной раз посланные небесами испытания. Дни тянулись мучительно медленно, нарочно действуя на нервы ожиданием и тоскою. Каждый из них походил на прежний, и от того мириться с положением угнетённых становилось всё тяжелей. Он читался повсюду, в любых мелочах, — гнёт чужаков, обосновавшихся в деревне и возомнивших себя там полноправными хозяевами, — в сгорбленных спинах южан, в наполненных тихою враждебностью и нежеланием покоряться взглядах, в уличных перепалках на повышенных тонах, встречающихся всё чаще и чаще. Непрошенных гостей было слишком много, и день ото дня их аппетиты и желание властвовать на новой территории росли, а горстка местных воинов и жители, пусть даже самые храбрые, рисковали вскоре не справиться и не удержать обнаглевших западных захватчиков. Поселившееся в Речной долине напряжение въедалось в вены, перекручивало жилы, противно-тянуще отдавалось в мышцах. Никто не знал, чем завершатся переговоры двух лидеров на севере, неизвестность сводила с ума… Одно было ясно точно: вестей добрых ждать не стоит. Даже если войны каким-то чудом и удастся избежать, то исключительно ценой немалых жертв. Это, как данность, понимали здесь все, вне зависимости от стороны. Уходя, Намджун сказал: «Верь мне». Уходя, он сказал: «Жди». И Джин верил и ждал, при свете тусклого дня занимая себя бесконечными заботами о соплеменниках, только лишь бессонными ночами позволяя себе слёзы, глотая их и захлёбываясь, душа в сырых подушках всхлипы и своё отчаяние. Из раза в раз собирая поутру разбитые тело и душу, нечеловеческим усилием он поднимал себя на ноги ради своих людей, ради брата и драгоценного сына. Все нуждались в Джине в это тёмное для общины время, в его тёплой улыбке, в помощи и поддержке, но никто не знал, насколько сильно нуждается в тепле он сам. Вкусивший краткий миг счастья и вновь оставшийся ни с чем, сейчас особенно уязвимый, смертельно уставший от прожигающих голодных взглядов, со всех сторон нацеленных на него, как на мишень. В одиночку омега противостоял как чужеземцам, так и своим, неоднократно и отнюдь не скромно пытавшимся наладить более близкое знакомство с красивым недоступным лекарем. Принадлежность Джина советнику многих раззадоривала, отсутствие последнего — развязывало руки. Смута — время, когда верные сплачиваются воедино, встают спина к спине и держатся вместе в борьбе с общим врагом; неверные же — ищут в этой обороне брешь, оголённые спины, дабы вонзить предательски нож, пользуясь царящим вокруг хаосом в своё благо.

***

Услышав пронзительный плач ещё с улицы, Джин охнул и прибавил ходу, заменяя торопливый шаг на бег. Вскочив на крыльцо, деревенский лекарь перемахнул через порог, оказываясь в доме, и стремительно бросился вверх по лестнице на подмогу несчастному растрёпанному брату, безуспешно пытающемуся утихомирить кричащее дитя. Янар голосил, срывая связки, монотонно, безутешно и громко. Чимин совсем выбился из сил, метаясь из угла в угол и нервными движениями укачивая маленького мучителя. Самолично приложивший руку к появлению на свет этого некогда тщедушного и в прямом смысле полумёртвого существа, Чимин теперь всё никак не мог взять в толк, откуда в слабеньком и хрупком тельце столько стойкости и силы, столько желания жить. Ещё ни один младенец на его памяти не орал так истошно и неумолимо. Не жалобно, нет, ибо ни слезинки не показалось из крошечных глаз. Янар не был голоден или болен, не страдал от холода или жары. Он требовал, и в требования эти вкладывал всю свою детскую агрессию, с самых пелёнок проявляя характер. — Он просит тебя, — выдохнул Чимин, не скрывая облегчения при виде запыхавшегося старшего брата, едва ли не бросая ребёнка в его объятия. — Я перепробовал всё, развлекал, как мог, — горестно вздёрнув брови, пожаловался юноша и развёл руками, — тщетно. Джин молча кивнул, с виноватой улыбкой прижимая к груди заботливо укутанный свёрток с мгновенно успокоившимся малышом. Он бы и рад из дома носа не совать, как все прочие омеги поселения в эти дни, дабы не нарываться на неприятности, только вот целитель в общине имелся лишь один (не считая немощного иссушенного старика, занимавшегося целительством до него), а недуги с людьми случались часто. Почуяв родителя, а с ним — и безопасность, Янар затих, сонно моргая и разглядывая своды бревенчатого низкого потолка, и спустя короткое время мирно засопел. — Тэхён нарочно дал ему такое имя, чтобы лишить меня покоя. Однажды твой сын спалит нас всех заживо, с таким-то характером, — обиженно покосившись на ребёнка, ещё минуту назад разрывавшегося в истерике в его руках, Чимин поморщился, растирая ноющую поясницу. Легко скользнув ладонью по своему животу, он отошёл к окну. Кончиками пальцев подцепив краешек ткани, омега аккуратно выглянул, пробежавшись взором по ряду домов, стоящих на небольшом расстоянии один от другого. Вечерело. Дворы, прежде наполненные привычной рабочей суетой, сейчас пустовали. Будто целое селение вымерло. Лишь на холме у реки, тревожа скорбный покой общины, кучка иноземцев, собравшись вокруг костра, усердно обтачивала свои смертоносные орудия, жаждущие грядущего кровопролития. Жёсткий лязг холодной стали и обрывки грубых мужских голосов доносил беспощадный ветер, заставляя сердца и без того взволнованных жителей сжиматься в липком страхе. Тот же ветер непослушно разбрасывал искры из алого пламени, игрался воронкой чёрного дыма, взвившейся от земли до небес, трепля и кидая едкий смог в лица западных воинов. Чимин нахмурился. Повернувшись к брату, он наткнулся на озабоченный тревожный взгляд. — Тебе пора обращаться, — закусив губу, Джин кивнул на его живот, — иначе ребёнок не успеет поменять обличие. Он должен появиться на свет волчонком, Чимин. Пожалуйста, не тяни с этим. Глубоко вздохнув, младший омега согласно мотнул головой и опустил глаза. Никогда ещё, ни разу за всё время не касались они с братом этой темы. Может быть, в глубине души Джин и хотел бы знать, кто является отцом его будущего племянника, но вопросов, боясь причинить боль, благоразумно не задавал, оставаясь понятливым и чутким. Чимин же, пользуясь этим, сам рассказывать не спешил. О странном и кратком счастье, разлетевшемся пылью по ветру, оказавшемся ложью, о разбитых вдребезги мечтах, сбыться которым не суждено вовек, о том, как запутался в водовороте собственных чувств, в презрении, горечи и любви, испытываемых одновременно к двум людям сразу. О таком поведать бедному Джину, на чью долю и так выпало несправедливо много трудностей, Чимин не мог, не хватало духу. Лучше он будет молчать про лютые зимы в душе, внезапно сменяющиеся пожарами, про то, как неправильно, как губительно любить двоих, ходящих по краю пропасти и вместе с ними постоянно балансировать на грани жизни и смерти. Его свергнутый Король, неотъемлемая часть сердца Чимина и причина бьющейся под ним новой жизни, столько раз был в лапах смерти, что не сосчитать, уцелев лишь чудом. Как и Отшельник, едва сумевший спастись, обманув проклятую судьбу, и выжить… Чимин всё это время был вместе с ними, не телом — душой; дышал их вдохами, боялся их страхов, корчился от фантомной, не своей, боли, ничуть не менее слабой, чем реальная. Умирая с ними, он с ними же воскресал, неспособный отречься от океана бушующих внутри чувств, ненавидя себя, своих суженых, за этот дар-проклятие. — Каково это? — присев за стол, Чимин сложил на нём локти и опустил голову на сжатые в кулаки ладони. — Запечатлеться на ком-то? Расскажешь? — юноша постарался изобразить на своём лице любопытство. Джин на мгновение удивлённо поднял брови, после тихо усмехнувшись, обратив полный нежности взгляд на Янара, и снова посмотрел на Чимина. — Запечатлеться — значит никогда больше не быть одному… — помедлив, всё же ответил лекарь. Чимин явственно увидел, как в синеве его глаз заискрились отголоски пережитого, всего, что связано с кровью и слезами выстраданной любовью к Намджуну. — Ни в мыслях, ни в сердце он не покидает тебя ни на миг. Его болями ты болеешь, его силой становишься сильней, и только он один — единственный властелин твоей души, только он решает, биться ли твоему сердцу чаще или замедлить ход, а может, остановиться вовсе. — Только он один… — неслышно для брата, с горькой усмешкой вторил Чимин. — Ты можешь ненавидеть его, — нижняя губа омеги предательски дрогнула, как и голос; взгляд вдруг остекленел, — опасаться, презирать и мечтать лишить его жизни, ибо не все истинные счастливы… Но как бы ты его ни ненавидел, ты всё равно при этом продолжаешь его любить. Джин отвёл увлажнившийся взгляд и проморгался, отгоняя неиссякающие слёзы, навсегда застывшие в его глазах. Чимин знал, чтó именно видел в своих воспоминаниях брат, говоря эти слова, понимал, какой страшный грех Намджуна уже много лет не даёт брату покоя. Но прямо сейчас он невольно примерял слова Джина на себя, мысленно соглашаясь с каждым из них. Ведь как бы сильно ни разочаровал Чимина его Король и как бы грубо ни отверг его Отшельник, запретить себе любить этих мужчин, забыть о них, у омеги просто не получалось. А ведь он так этого хотел — избавиться от тяготящих чувств и стать свободным, хотя бы на одно жалкое мгновение обмануть себя, что не надеется, не скучает, не ждёт… — Можно ли иметь двух суженых сразу? — обронил он прежде, чем успел себя остановить. Джин, укладывающий сына в простенькую деревянную колыбель, подозрительно покосился на брата. — Нет, — отрезал он серьёзным тоном. — Одного вполне достаточно, чтобы не знать, куда себя деть, уж поверь… Два суженых — это невозможно. Нелепо. — И то правда, — с грустной улыбкой сказал Чимин, — нелепо. Лучше он будет молчать.

***

В широкой, плохо освещённой зале за длинным столом собралась для трапезы многочисленная семья. Стук деревянной посуды, громкое чавканье и шарканье ног отдавались глухим эхом в бесконечно длинных и полутёмных сквозных коридорах, исполосовавших помещение вдоль и поперёк. Оён, заплывший жиром немолодой омега с парой лишних подбородков и жидкими рыжими волосами, то и дело визгливо прикрикивал на дерущихся альф-близнецов, отчего не пережёванная до конца пища вылетала из обрюзгшего рта мокрыми комочками. Оён не был плохим человеком, но выглядел плохо и так же пах, потому, вместо того, чтобы позволить супругу восседать с собою рядом, как это обычно полагается, глава семьи отодвинул стареющую пару на другой конец стола, туда же сослав младших, наиболее шумных детей. Мельком выцепив глазами силуэт мужа, Джинхе с презрением скривился и поспешил отвести взгляд. — Не будь он единственным отпрыском покойного вожака, хрена с два я взял бы в мужья эту кабанью тушу, — поделился альфа с сидящим по правый от него бок советником, заговорщически пихнув того плечом и посмеиваясь в огненно-рыжую бороду, — Дырка — она, конечно, дырка, но я всегда был падок на хорошеньких и стройных. Мужчина средних лет мягко тряхнул каштановой чёлкой и понимающе улыбнулся, желая поддержать своего вожака, но при этом не смея произнести ни слова оскорбления про второго лидера стаи. На щеках на миг проявились две ямочки, лукавый взгляд с интересом изучал вожака. Допив остатки огненной воды из чарки, вождь восточной стаи крякнул смешливо и заозирался, едва ли поворачивая голову на короткой толстой шее. — Эй, ты! — гаркнул он, — Мальчишка! А ну, налей мне ещё! Поди сюда, ну же! Пристальный взгляд советника проследил за молодым альфой со светлыми прядями, покорно приблизившимся к вожаку с кувшином в руках. От несущественного неловкого движения жидкость в таре качнулась, переливаясь через край и выплёскиваясь на грубую поверхность стола. — Что-то я тебя не припомню, — Джинхе хищным прищуром впился в лицо юноши, — откуда ты взялся? — он подозрительно нахмурил брови. — Я выкупил его у кочевников-менял, — невозмутимо пожал плечами советник, вмешиваясь.— Стоил нам пару горстей пшеницы. Его поймали где-то у морской границы. Обычный дикарь, но по хозяйству справляется лучше многих омег. — Почему сам он молчит? Отвечай, когда я спрашиваю! — рявкнул вожак, обращаясь к слуге и ударяя кулаком по столу, от чего посуда на нём подпрыгнула. — Он нем, — поспешил пояснить советник, встревая вновь. — Ни слова не может произнести. Должно быть, язык отрезали… И поделом! — Да? — недоверчиво протянул вожак, присматриваясь уже не так тщательно, — Но лицо кажется знакомым, не находишь? Карие глаза прислуживающего альфы оставались бесстрастными, не выдавая ни единой эмоции хозяина. — Нет же, Великий вожак, откуда ты можешь знать этого оборванца? — удивлённо фыркнув, советник с высокомерием оглядел застывшего каменным истуканом альфу с головы до ног. — Ты — сердце Великой стаи, самый выдающийся из правителей Великого леса, а он — просто раб, грязный цепной пёс. Джинхе довольно загоготал, запрокинув голову, и повернулся к нему, окончательно потеряв интерес к безмолвному слуге. Похвалы… Он был слишком слаб перед ними. Опустошив ещё стакан, он сделал небрежный жест, веля налить ещё, и хлопнул ладонью по столешнице. — Я тоже как-то отрезал язык одной сучке, — хмыкнув, Джинхе криво ухмыльнулся и по-свойски подмигнул советнику, — верещала слишком громко. На весь лес орала, пришлось заткнуть… На нейтральных землях нападать ведь не принято. Уж не знаю, куда и откуда эта тварь так спешила, но я был моложе и быстрее, чем сейчас, догнал её сразу. Поимел сучку прямо в кустах, да там же удавил, после того, как спустил в неё. Славная была охота, — довольно скалясь, Джинхе вальяжно поднял свой бокал, — да, я всегда был падок на хорошеньких и стройных… Выпьем за это, Атка! — Выпьем, — кивнул Атка, хватая бокал. — Так, — Джинхе повёл хмельной головой, тщетно разгоняя объявший рассудок туман, и снова взялся за бокал, — что там слышно про наших друзей? Не перебили ещё друг друга? Грязные твари! Никчемные… Я ещё скажу своё слово, я, Джинхе! Величайший из всех правителей Великого леса, достойнейший муж! Именуемый Огненным! А знаешь, почему? Потому что я — есть Огонь! Я испепелю этих, их… всех… — Конец твоих врагов близок, Великий вожак, — заверил Атка, клятвенно прижав ладонь к груди, — ты станцуешь на их костях. — Я помочу́сь на их чёртовы кости! — громко расхохотался вожак, тряся бородой, удовлетворённый своей шуткой. — Но сначала вдоволь поимею их омег. Сучка Роина — достойная дырка, как и тот синеглазый южанин. Уж кто-кто, а я знаю, что делать с такими… такими… — Хорошенькими и стройными, — с готовностью подсказал советник, одарив широкой улыбкой без единой капли искренности, — ты всегда был на них падок. Молчаливый слуга с белоснежными прядями невзначай пересёкся с Аткой глазами. Во взгляде одного — пламя, готовое, впыхнув, уничтожить всё на своём пути, море ярости и гнева. В холодном внимательном прищуре второго — давно застывшая, годами хранимая жажда напиться чужой крови. Жажда мести.