Легенда Алой Луны 🌕

В низине на безлесье обширным полукругом располагались походные шатры, — в некотором отдалении один от другого, но достаточно близко, чтобы мимо не проскочил враг. Основав лагерь у западных границ, оборотни кучками собирались у кострищ, ужинали жареной олениной и копили силы для предстоящей схватки. Обрывки редких угрюмых фраз на пониженных тонах, опасливые быстрые взгляды — тягостное ожидание повисло над северянами, завладело их разумами и сердцами. Никто не знал, доживёт ли до заката следующего дня или настанет ли этот день вообще. Потери, бойни, вечные конфликты и делёж — время шло, а легче всё не становилось. Откровенно говоря, от бесконечного кровопролития устали все; утомляло и лишало надежды то, что стоило одной войне закончиться — как тут же разгоралась новая. Люди забыли, каково это — ни за кем не гнаться, ни от кого не бежать, наслаждаться каждым днём и ни о чём не беспокоясь, просто жить. Разместившись на большом поваленном дереве в стороне от огней, Чонгук с мрачным раздражением поглядывал на чернеющий силуэт леса, словно вот-вот мелькнёт меж деревьев серебристое пятнышко, приближаясь с каждой секундой. Но хрупкой фигурки его пары всё не было видно, и мужчину сводило с ума уже хорошо известное и такое неприятное чувство, тисками сдавливая грудь, не давая свободно дышать. Тэхён догонит их непременно, выскочит неожиданно и как всегда перевернёт всё с ног на голову, наведёт свои порядки, усложняя и без того не простую жизнь супруга… А если нет? Если он попал в неприятности, с которыми даже со всей своей неуязвимостью не в силах справиться? Великий Ледяной волк взрыкнул и покачал головой, отрицая страшные фантазии. Отрицая саму мысль о том, что они с Тэхёном больше не увидятся. Намджун, давно примостившийся рядом и чьё присутствие до сих пор оставалось незамеченным, с сочувствием наблюдал за вожаком. Ему ли не знать, каково это — когда вторая половина находится за пределами досягаемости. И ведь совсем неважно, является ли разлука физической или духовной — болит одинаково паршиво. Подувший с внезапной силой ветер всколыхнул пламя ближайшего костра, отчего одежда одного из воинов загорелась. Раздались вскрики и хриплый смех. Мимолётная суматоха тут же исчезла и всё успокоилось вновь, но беседы вокруг огня стали заметно оживлённее. — Вот-вот пойдут снега, — произнёс кто-то достаточно громко, — будем надеяться, что война не затянется надолго, но в случае чего… У нас будет преимущество, верно? — Морозы и снег — наша стихия, — поддержали говорившего, — если погода изменится в ближайшее время, Западу ни за что не выстоять… — Морозы — наша стихия, — вторили остальные, кивая. Взрослый альфа с бесчисленным количеством боевых отметин на лице, частично скрытых густой светлой бородой, гордо поднял голову, — Если сгину, там меня и оставьте. Сражаться за родной север — дело всей моей жизни, но коль смерть настигнет, не тревожьте. Отосплюсь на славу под белыми перинами, отдохну, наконец. На некоторое время воцарилась полная тишина. Не напряжённая, как совсем недавно, а, скорее, выражавшая смирение и покорность судьбе. Каждый тут думал сейчас примерно об одном и том же — лелеял в памяти всё хорошее, что пережил и сделал, жалея о том, чего сделать не успел. Инстинктивно оборотни чувствовали, — эта война не похожа на предыдущие, эта — изменит всё и всех, и для переживших её, к лучшему или нет, ничто уже не будет прежним. — Я не боюсь смерти от рук врагов, — один из альф вдруг подал голос, нерешительно оглядываясь на товарищей, — Только бы всё случилось быстро… Попасть в плен или околеть от холода — до чего же страшно! Помните тех двоих, что были изгнаны из селения в конце зимы? Босые и голые, в лютый мороз… — За предательство стаи надо было заживо шкуры посдирать, — непримиримо отозвались в ответ, — Вожак слишком мягко обошёлся с этим отребьем. — Их останки ведь даже не захоронили, — голос молодого слегка дрогнул. — Собаке — собачья смерть, — Хмурый воин со шрамами с отвращением сплюнул на землю, — Когда сошёл весь снег, дикие звери наверняка вволю полакомились падалью. А может быть, и ещё раньше… Едва начавшись, разговор сам по себе сошёл на «нет». Ужин закончился. Пламя в кострах больше никто не поддерживал, и оно стремительно гасло; с мстительным шипеньем то и дело вспыхивали на обугленных поленьях его красные зловещие огоньки, но вскоре исчезали совсем. Оторвав задумчивый взгляд от огня, советник Намджун исподтишка снова покосился на вожака. Совершенно точно тот не замечал никого и ничего, странствуя далеко в своих мыслях. — С ним всё в порядке, — сказал альфа вслух, — ты знаешь, он себя в обиду не даст. Наверняка решает какой-то спор в деревне и скоро будет здесь… — он старался звучать уверенно, но беспокойство уже разрасталось и в его душе, точно прожорливый паразит. Тэхён так яростно напрашивался, так настаивал на том, чтобы присоединиться к походу, и вдруг решил передумать? Какая-то бессмыслица. — А вот тебе следовало поесть, — кивнув в сторону костра, напомнил альфа. Чонгук медленно повернулся к нему. Какие-то секунды он глядел в ответ равнодушными пустыми глазами, будто бы — сквозь, лицо же его выражало целое ничего. Спустя мгновение Намджун остался один. Подавив очередной вздох, мужчина расчесал пятернёй растрепавшиеся на ветру светлые волосы и поднял рассеянный взгляд в густую тьму неба, в котором угадывались очертания бежавших наперегонки торопливых облаков. Чонгук обязался командовать людьми, вести их в бой, но сам думает совершенно не о том… Конечно, Намджун прикроет, возьмёт на себя всю ответственность, спасёт и выручит, как делал не раз, и как обычно не услышит в свой адрес ни слова благодарности. Впрочем, теперь, когда на кону, помимо тысяч людских жизней, личное счастье Бессердечного вожака, возможно, есть шанс, что ледяное сердце оттает, и в награду за верную службу советнику с его возлюбленным будет дозволено спокойно доживать свой век? Был бы шанс — Намджун клыками вырвет победу для своего лидера, в последний раз воздвигнет на пьедестал и сотворит невозможное, после уверенно заявив: «Я сделал достаточно, и отныне должен тебя оставить». Советник нахмурил брови и решительно встал. Чтобы в следующий миг со стоном досады снова опуститься вниз. При всём огромном желании, он никогда не сможет уйти, ибо они с Чонгуком неразрывно связаны. И Намджун даже не знает, кого из них двоих он презирает за это больше. Аго — его предназначенный, его любовь, боль и судьба, хранитель его сердца и души. Без него Намджуну не выжить. Но и без Чонгука не прожить и дня. Покачав головой, мужчина уронил её себе на грудь, невесело улыбаясь тому, что так бесконечно жалок. И куда же всё-таки запропастился второй вожак?

***

Внизу под утёсом, пенясь, убегала вдаль река. Холодные гладкие валуны показывали из воды покатые тёмные горбы, влажно блестели на солнце, ненадолго проявившемся из-за туч. Прибывший поутру с северо-запада, над обрывом бешено носился ветер, хозяйничал в деревьях неподалёку, гнул ветви, трепал и путал пыльную листву. Чимин вскинул голову и вдохнул, глубоко в лёгкие забирая прелый запах увядающей природы и пресной воды, забытого детства и милой сердцу, когда-то отобранной насильно родины. — Опять ты за своё? — послышалось позади. Омега обернулся, чтобы встретиться взглядом с ясными, но как будто слегка угасшими глазами брата. Джин с усталым укором покачал головой. — Продолжаешь не слушать, хотя уже не маленький, понимаешь, как это рискованно. Я попросил тебя оставаться в постели, почему ты здесь, снова? Пропустив всё мимо ушей, Чимин недовольно хмурился, рассматривая брата. С глубокими тенями вокруг глаз выглядел тот действительно плохо. — Снова всю ночь не спал? Маленький дьявол попортил тебе кровушки. — Не говори так о ребёнке. Именно ты не можешь так говорить, — Джин выразительно изогнул бровь, полусерьёзно напоминая, — ведь заставляешь меня нервничать ничуть не меньше. Время упущено, теперь ты не сможешь обернуться, а малыш вот-вот появится на свет. Что будем делать? — Я не переживаю, ведь рядом лучший лекарь из всех ныне живущих, — с напускной легкомысленностью заявил младший брат. Джин подошёл ближе, вставая рядом. Какое-то время омеги безмолвно глядели на далёкую линию горизонта. Что там творится, за многие километры от южной деревни? Сколько боли и страха, горечи и невзгод? Вот бы никогда о том не узнать. Вот бы навсегда остаться в любимой Речной долине, вместе. — Нам пора, пойдём, — наконец, поторопил целитель, словно очнувшись от сладкого морока, что окутал их с Чимином и на мгновение скрыл от жестокой реальности, — Я оставил Янара одного в колыбели, он проснётся в любой момент. И впредь перестань, пожалуйста, уходить куда-либо один. Пожалей моё бедное сердце. — Мне здесь так нравится, — мягко улыбнувшись, Чимин развёл руки, словно обнимая пространство вокруг себя, — есть в этом месте что-то особенное. В каком бы состоянии я ни пришёл на утёс, всегда покидаю его умиротворённым. — он чуть наклонился вперёд и заглянув вниз, усмехнулся, — Странно звучу, да? — Мама любила это место. — Джин ответил не сразу, точно решал про себя, стоит ли это упоминать. В его тихом голосе Чимин услышал светлую грусть, отболевшую, но не забытую. Дорогую сердцу. — Какая она была? — повернув голову, он с интересом изучал лицо старшего, стараясь мысленно изобразить очертания той, кто привёл их в мир, и кого он практически не помнил. Легко было представить маму нежной и покладистой, с терпеливым и бесконечно мягким сердцем. Такую же, как Аго. Пауза затянулась. Со стороны казалось, что Джин сейчас пытается напрячь память, вспомнить, но Чимин знал прекрасно — брат никогда не забывал, просто выбирает правильные слова, чтобы получше, поточнее описать главную женщину их жизни. — Великолепная, — благоговейным шёпотом, ни капли не преувеличивая, — Великолепная, да. Сильная, храбрая, отчаянная. Самая ласковая… И самая жестокая. — Ты очень ею гордился, да? — не без зависти спросил Чимин. Джин вдруг взглянул недоверчиво и растерянно, словно удивляясь столь глупому вопросу. — Ею гордились все, — уверенно отвечал он. — без исключения. Наверное, никто никого не любил так сильно, как любила своих детей она. И всё же, она была матерью не только для нас, но и для всей стаи. Каждый, какого бы возраста, положения и происхождения он ни был, мог рассчитывать на её совет и поддержку; каждого она готова была выслушать и защитить своей грудью… Джин осёкся. Не стоит младшему брату знать, что Анаи́т была также невероятно хитрой, а в гневе — поистине жестокой и страшной. И пусть она всегда стремилась сделать как лучше для всей стаи, некоторые её поступки он не мог понять до сих пор. Или простить. Анаит никогда не сомневалась в своей правоте. А стоило. Послушай она тогда отца, всё могло закончиться иначе. Выдать младенцев и беременных — завоеватели выдвинули чудовищные условия, но если бы южане согласились, если выбрали меньшее из зол, стая Речной долины продолжила бы существовать и по сей день, пусть и столь горькой ценой. Упрямство же Анаит, её бескомпромиссность и нежелание отступать погубило в итоге весь народ и её саму. Джин не уверен, что сам на её месте смог бы пойти на это — отдать слабых и беззащитных на растерзание врагам. Невинных. Смог бы он пожертвовать несколькими ради других, коих большинство? Едва ли. Ему на это не хватило бы духу. Одно Джин знал точно: никогда и ни при каких обстоятельствах он не бросил бы своего ребёнка. К чести Анаит, Аро она хотя бы попыталась спасти; схватив волчонка в зубы, бежала, стремглав, из селения… Но вот на старшего сына даже не обернулась… Да, выбор был невелик, точнее, его не было вовсе, но он, Джин, тоже ведь был её ребёнком. Со стороны поселения послышались непонятные звуки. Братья подобрались, настороженно прислушиваясь. — Это в деревне кричат? Что же могло произойти? — заволновался младший, инстинктивно защищая ладонями раздавшийся живот под просторной одеждой. — Наверняка там кому-то нужна помощь. Джин кивнул, тревожно озираясь. Закусив губу, он размышлял над чем-то несколько секунд, и схватив брата за плечи, развернул к себе, заглядывая прямо в глаза. — Там с восточной стороны, — омега указал пальцем, — есть спуск, он не очень крутой. Аккуратно спустись по нему к реке и затаись где-нибудь. — Но… — Весной половодье сильно размыло берега, под утёсом есть небольшие пещеры, узкие, но сухие. — Нет, — Чимин протестующе поднял руки, отходя назад, — ни за что. Либо мы идём в посёлок вместе, либо туда не идёт никто. Хватит с нас всех этих лет разлуки. — Аро! — он попробовал быть строгим, но младший брат только скептически хмыкнул, отрицательно помотав головой. — Будь благоразумен, подумай о ребёнке! — взмолился Джин, — Спрячься и ожидай меня. Я за тобой вернусь, обещаю. Мне надо только убедиться, что всё хорошо. Из поселения продолжали доноситься выкрики и шум, становясь всё громче, а значит, приближаясь. Чимин в панике обернулся к обрыву. — Нет времени, — отрезал Джин, — Спускайся и укройся в пещере. Я найду тебя.

***

От того, с какой скоростью он уходил от погони, у юноши полыхали лёгкие, не успевая наполняться кислородом. Раны в нескольких местах влажно сочились алым, и оставалось только надеяться, что его не очень серьёзно зацепило. Обидно будет сгинуть вот так — посреди лесной глуши, став жертвой взбесившегося оборотня. Омега смертельно устал; шансов спастись становилось меньше с каждой секундой, но он отказывался сдаваться, хотя от отчаяния и злости хотелось просто свалиться наземь и кричать, рвать всё вокруг когтями и зубами. Даже самые быстрые ноги ни за что не сравнятся с выносливыми волчьими лапами, Тэхён давно распрощался бы с жизнью, не будь преследовавший его оборотень калекой. Юноша уворачивался, как мог, стараясь оторваться: бесконечно петлял, в последнее мгновение менял траекторию, и бросался в колючие кустарники, в которых крупный враг неизбежно застревал. Это позволяло выиграть время, но его, увы, было ничтожно мало. «Метка Луны, — назойливо стучали в висках чужие слова, сильно отвлекая, — Отмеченный Луной». Тэхён тогда на эти наивные речи только невпечатлённо фыркнул. То, что одичавший одинокий омега вычурно звал меткой, являлось всего-навсего очередным некрасивым шрамом, штампом на теле, дарованным «заботливым и нежным» супругом в ночь их венчания. Таким «подарком» похвастаться мог каждый замужний житель севера. Может быть, других омег изувечили не так сильно, ведь замуж те выходили в любви, или хотя бы, не в глубокой ненависти; а вот Чонгук ради Тэхёна постарался на славу, чуть ли не насквозь проткнув запястье молодого новобрачного. Небрежно выведенный его рукой символ принадлежности и впрямь напоминал багряный полумесяц, но кроме дани старым традициям, никакого смысла в себе не нёс. До этого самого момента. Сейчас отчаявшийся омега невольно хватался за старческие россказни, как за зыбкую соломинку, что, буквально, решала его судьбу. Если вдавленный полукруг на руке — метка самой Луны, если он и впрямь особенный и его жизнь хоть что-то да значит, не пора ли Луне вмешаться и, наконец, разрешить эту нелепую и страшную историю, в которой Тэхён практически потерпел поражение? По утреннему небосводу по-прежнему разливались вызывающие, кричаще-оранжевые краски дневного светила, только-только вступившего в свои права и отнюдь не скоро собирающегося восвояси. Никаких признаков Луны не наблюдалось, как и надежд на чудесное спасение. Ничто не длится вечно, и как бы ни противился он издевательски предсказуемому и пугающему итогу этой погони, задыхающийся Тэхён больше не мог бежать дальше. Храбрый и выносливый, он всё же оставался просто-напросто омегой, не самым крепким и ко всему прочему — с разбитым сердцем и растравленной душой. Сильнее всего в этот миг сожалел Тэхён о напрасных жертвах во имя себя. Малышка Анук отдала за него свою маленькую жизнь, и чего ради? Чего ради Чонгук ведёт воевать свой народ — отомстить за супруга, коего вот-вот не станет? Тысячи жизней в никуда, сотни сирот, поломанные судьбы без числа… Всё впустую, всё зря. Глупые, неоправданные потери. В зрачках вспыхнули и заметались алые пожары гнева, обещая уничтожить, испепелить, обратить в ничто всю несправедливость. Жаль, что в конечном счёте ему уготовано было так немного времени, что завтра уже не наступит, а преимущества все достались противнику. И пусть. Тэхён решил не опускать руки до последнего и принять финальный бой с гордостью, здесь и сейчас. Внезапно остановившись, омега резко развернулся, встречая смерть лицом к лицу. Непривычно дрожащие пальцы сомкнулись на стальной рукоятке. Хотелось соврать себе, что нет страха, что его не существует, но от себя ещё никому не удавалось сбежать. Тэхён мысленно усмехнулся. Ему-то не удалось уйти даже от чертового калеки. Первый выпад, и сразу мимо. Жаждущий его скорейшей кончины оборотень отразил нападение крайне ловко, когтистой лапой играючи выбил оружие и последний шанс защититься. Собрав воедино остаток растрёпанных сил, Тэхён неожиданно для себя выплеснул их в пронзительно долгий, оглушительный крик, обрушивая его на жестокий несправедливый мир. С надрывом, до хрипоты, вкладывая в него всю ненависть, всю любовь, позволяя себе последнюю в жизни слабость; скорбя бесконечно по годам, что не прожил, по битвам, что не выиграл, по детям, которых снова, увы, не смог уберечь, и больше всего — по счастливому будущему, что для них с Чонгуком никогда не настанет. Собственное горькое откровение согнуло хрупкое человеческое тело пополам, а выпрямившись, омега вдруг пошатнулся. Нарастающее дикое рычание, два блеклых пятна на фоне чернеющего леса, хаотичные движения… Клац! — огромная пасть сомкнулась намертво, и Тэхёна замутило. В глазах потемнело, будто бы неожиданно настала глубокая ночь; в ноздри вполз тяжёлый и густой, знакомый с детства запах крови. Кожу опалило жаркое влажное дыхание. У самого лица юноши мелькнула исполинская волчья морда, смазанная из-за уплывающего сознания, но с отлично выделяющимся косым шрамом. Тэхён даже успел удивиться, подумав, что где-то уже видел такой, а в последующее мгновение упал без чувств, мягко приземляясь на листву. Тьма бережно обняла и убаюкала, жалея и не давая созерцать жуткие сцены кровавой расправы над его преследователем. Омега был спасён. А за много-много километров в эту же минуту дрался в неравном бою его истинный, со всех сторон окружённый беспощадными врагами.