Легенда Алой Луны 🌕

Недолго длится осенний день в северных краях, в краях мрака и холода. Солнце, глянув из-за туч боязливо, тут же прячется, скрывается, скатывается за горизонт, уступая тьме и стремясь подальше отсюда, от бед, лишений, от скопища оборотней-людей, что по разным причинам и разными способами делают друг другу плохо и больно с одинаковой жесткостью и бессердечием. Во тьме им самое место. Во тьме их мысли, души и сердца. В тёмно-красных глазах полыхал закат, пока Тэхён, не мигая, глядел в сторону запада. Несколько часов назад он спешился с громадного светлого волка, и теперь безразлично созерцал поредевший у деревни лес, пока его спутник собирал ветки и сухие спутанные кусты и стряпал ужин над неаккуратно сооружённым костром. Отшельнику молчание друга давалось непросто. Пару раз попытавшись было заговорить, он прикусывал язык и стыдливо отворачивался. Что такого он мог сказать, чтобы Тэхёну стало легче? Что сожалеет, что из-за него омега лишился ребёнка? Что ради спасения его жалкой жизни пришлось развязать настоящую бойню? Что, наконец, пока Тэхён умирал от боли и воскресал каждый раз, чтобы умереть вновь, сам он отсиживался, точно трус, в своей хибарке и притворялся слепым и глухим, прятался за бутылкой с огненной водой вместо того, чтобы прийти на помощь? Альфа беззвучно вздыхал, глядя на чужие раны, перетянутые лоскутами, что насквозь пропитались кровью. Кровью пахло везде, сам воздух, казалось, состоит из неё. Так плотно забился её запах в лёгкие, а вкус — под нёбо и язык, и даже в самую глотку. И приятного в том не было совсем, но, если бы потребовалось защитить Тэхёна, без раздумий бросится могучий светлый волк на врага, в два счёта перегрызёт горло посмевшему напасть на слабого беременного омегу. Вновь. Достаточно потерял он времени, сосредоточившись на своих ошибках и страданиях, что они принесли; пришла пора искупления. Мужчина не знал, кем являлся атаковавший Тэхёна, и не то чтобы очень жаждал выяснить. Он только мог предположить, что управляло тем рьяное, непоколебимое и упорное желание кровавой мести. То, с каким отчаянием трёхлапый продолжал бросаться в сторону омеги даже несмотря на смертельную опасность, наводило на мысли. Может, от того, что Отшельник сам когда-то был на его месте, сам чуть не погиб в неравной схватке, пытаясь отомстить. Старое воспоминание так больно и резко кольнуло в грудь, что у альфы перехватило дыхание. Зажмурившись на секунду, он медленно бросил в огонь последний пучок травы, чтобы хоть как-то занять дрожащие руки, и отсев, поправил на себе тёмную накидку омеги. — Я не был с тобой до конца честным… — начал он неловко, пряча взгляд, хотя Тэхён сидел к нему спиной. Собраться с мыслями не удавалось. Шумно выдохнув, альфа запустил руку в волосы и грубо потёр свой затылок, хмурясь от внутреннего напряжения. — Чёрт, я вообще никогда не был честным. Помнишь историю про благородного принца, что отказался от короны во имя близких? Так вот, это наглая ложь. По крайней мере, большая часть была ложью. Я не спасал брата от неугодного брака, не приносил себя в жертву… И уж тем более, не обрекал на одиночество ради каких-то грёбаных великих целей. Я сбежал. Когда мой родной брат объединился с врагами и помог лишить жизни нашего отца, нацелившись на трон вместе со своим любовником, я должен был сделать что-то, поднять людей, защитить свой народ, себя. Но не смог. Как трус и неудачник, свалил, когда запахло жареным. Побоялся интриг и заговоров против себя. Меня выслеживали наёмники, бессчётное количество раз пытались убить, и я каким-то чудом постоянно уходил. Будучи живым, я представляю главную угрозу для своего брата, и всегда буду, поскольку являюсь единственным полноправным наследником престола. Укрывшись на другом конце света, в чужих землях, я годами существовал тихо, безрадостно, словно тень, сам по себе. Придумал себе тысячи оправданий, придумал легенду, лишь бы не мучила совесть, обманывался, как мог. И всё равно, моя жизнь едва ли имела смысл. Ничего не имело смысл до встречи с тобой. И в один день, вот он — ты, возник на пороге моего убогого жилья на убогом западе, провонявшего пойлом и трусостью, и напомнил мне, до чего я никчёмный и бестолковый. Ты плевал на всё и всех, когда доходило до справедливости и правды, и никогда не изменял своим убеждениям. Бросался, если требовалось, на каждого, кто во много раз сильнее (что, если спросишь меня, довольно туповато), но всё-таки не отступал. Защищал других и жертвовал во благо лучших времён, лучших идей. Тогда я пообещал себе, что покончу с этим раз и навсегда: я вернусь на родину, на свою землю, и возьму то, что принадлежит мне по праву. А если не возьму и сдохну, то так мне и надо! По крайней мере, перестану быть бесполезной тварью в собственных глазах. Отшельник давно договорил и сидел теперь в тишине, посматривая то на застывшего каменной статуей Тэхёна, то на отбрасывающее искорки пламя, что светилось всё ярче по мере того, как на землю опускалась ночь. Чувствуя себя глупо, альфа покашлял, потыкал палочкой сухое беличье мясо на вертеле, и, решив, что если уж и быть честным, то полностью, выдал очередное откровение: — Мой предназначенный носит в себе чужое дитя. Я нашёл его и сразу отверг. Моё присутствие в его жизни ставит её под угрозу. Узнав, они доберутся и до него, и до ребёнка, хотя оба ни при чём. Но это всё — оправдания и попытки обелить мою грязную вшивую совесть. Ответственности за кого-то ещё я боюсь не меньше, чем этого кого-то потерять. Я ведь одиночка, вот и должен быть один, верно? Крякнув, мужчина фальшиво посмеялся. Но смех прекратился так же внезапно, как и зазвучал. Настал момент истины и последнего, самого важного признания. Столь тяжёлого, что плечи опускались под грузом вины и стыда. — Это я виноват в смерти твоей девочки, Тэхён, — голос сел и звучал хрипло и глухо, — Я внушил ей, что единственная её цель — охранять семью. Тебя, в общем-то. Я дал ей нож. Показал, как бить. Заставил пообещать, до слёз довёл, но взял с неё слово… Я не рассчитывал на Роина, это вышло случайно. Но этот удар предназначался другому человеку, тому, кто был ближе всех и постоянно заставлял тебя страдать, не замечая твоих чувств. К кому для Анук не составило бы труда подобраться близко… — Отшельник всхлипнул, — Я хотел, чтобы она расправилась с тем, на кого у меня сил и храбрости не хватило, — мужчина закрыл ладонями лицо и зарыдал. — Я действительно покушался на Чонгука, Тэхён. Хотел освободить тебя её руками. А ей было три… Вернёмся в деревню, и прикажи казнить меня, пусть меня сварят живьём, я заслужил. Это я, понимаешь? Я виноват в её смерти, не Роин и не кто-то ещё. Я! Впервые за всё время Тэхён пошевелился, будто очнувшись от сна. Бесконечно медленно он развернулся к костру лицом и долго, внимательно, без каких-либо эмоций смотрел на плачущего альфу. Позади него лишь кромка потемневшего неба подсвечивалась багряной полоской, окрашивая светлые волосы в оттенок розового, не нежный и мягкий, но насыщенный и вызывающий. В тон его глазам.Тени пляшущего пламени придавали осунувшемуся за последние дни лицу ещё более решительный, суровый вид. — Всё это уже не важно, — наконец, ответил омега. Отшельник замер, словно не поверив услышанному, и отнял руки от заплаканных глаз, нервно выдыхая и не сводя с юноши взгляда. Тэхён же, заметив на вертеле недожаренное мясо, без колебаний потянулся за едой. Оторвав зубами кусочек, не замечая, как по подбородку стекает вниз горячий жир вперемешку с кровью, большим пальцем он указал себе за спину, глядя на притихшего, ошеломлённого друга, и произнёс, — Я должен идти на запад.

***

— Это выглядит не хорошо, — Намджун покачал головой, нарочито спокойно наблюдая, как один из воинов обрабатывает глубокую рану в боку вожака. Стиснув зубы, Чонгук глядел в неровный свод походного шатра, и изо всех боролся со слабостью, норовящей утащить его из сознания в забытье. — Сколько? — выдавил из себя Чонгук, и подавился воздухом, его бледное лицо тут же исказила гримаса жестокой боли. Советник опустил голову. — Мы потеряли сорок человек, — соврал он умело, и чтобы звучало более правдоподобно, добавил выразительно, — Проклятые наёмники! Тяжело раненому, ослабевшему от долгого боя Чонгуку не стоит знать, что его войско на самом деле понесло гораздо более значительные потери. Сам Намджун не пострадал, но чувствовал себя отвратительно от того, что не успел прийти на помощь вовремя, не защитил своего вожака. Кочевники напали перед рассветом. Сражались, ожидаемо, посредственно, но зато превосходили количеством. Пропустившего ужин Чонгука, что провёл бессонную ночь в невесёлых раздумьях и задремал лишь под утро, застали врасплох. Как, впрочем, и многих других. Только многолетние опыт и выдержка помогли вожаку живым выбраться из хаоса из лязгающего метала, дыма и суматошных предсмертных выкриков в сумерках, когда не разобрать более, где свои, где — чужие. Конечно, северянам удалось сдержать натиск чужаков, несмотря на то, что те прибывали и прибывали, и, казалось, им нет конца. Яростный бой продолжался довольно долго, пока остатки получивших сполна наёмников не обратились в бегство, кучками рассредоточившись и растаяв в тёмных недрах леса, тем самым, не оставив возможности нагнать себя и уничтожить окончательно. Чонгук знал множество битв, а большинство из них — сам же и провоцировал, но даже с его силой и ловкостью, в одиночку противостоять нескольким врагам одновременно было практически невозможно. В пылу сражения он либо не замечал своих ранений, либо намеренно игнорировал, но это, полученное сегодня, сбило Великого ледяного вожака с ног. Старый ржавый кинжал с затупившимся лезвием с зазубринами туго прошёл сквозь тело альфы, вызвав такую невыносимую боль, словно затронул в нём абсолютно все нервные окончания. Тёмные глаза мужчины остекленели. Вздрогнув крупно, он обмяк, впервые за все годы выронив из рук оружие, и, если не верные северные собратья, для него всё закончилось бы прямо там и в ту же минуту. Для него, а значит — и для всей стаи. Теперь Намджун беспокойно глядел, как вожак закатывает глаза, с каким мучительным усилием делает каждый свой вздох, и зрелище это всколыхнуло в его памяти события дней давно минувших. Какой неистовой жаждой и жадностью к жизни обладал прошлый, юный Чонгук, нахально и уверенно выкарабкавшийся из цепких лап смерти, хотя висел, буквально, на волоске. Удастся ли это ему снова? Советник судорожно размышлял, с какой стороны ожидать следующего удара. Он понимал, наёмники, действуя по чужой указке, всего лишь отвлекали на себя внимание от вещей более важных, и потому — опасных. Настоящие бои были ещё впереди. Северные волки в гневе, и он придаёт им сил, но, если стая останется без вожака прямо сейчас, войну можно считать заведомо проигранной. Если только кому-нибудь другому не удастся вновь поднять боевой дух стаи и повести их за собой со всей страстью и рвением. Кому-нибудь умному и ловкому, обладающему стальной решимостью, бесспорным авторитетом и каменным сердцем. Надёжному. И точно отвечая на мысли своего советника, Чонгук в то же мгновение тихо, но очень чётко позвал: — Тэхён…

***

Роды начались так резко, что омега даже не успел испугаться. Едва спустившись к реке, он застыл, ощущая стремительно накатывающую волну боли, охватывающую всё его тело. Джин побежал в селение, и надеяться, что он вернётся очень скоро, не приходилось. Выбирать не было возможности и времени, и омега, кое-как добравшийся до маленького низкого углубления, спрятался в сырой тёмной прохладе. Вспоминая всё, чему учил старший брат, Чимин прилежно и с усердием выполнял его поручения, дышал глубоко и часто при необходимости, а когда становилось совсем невмоготу — позволял себе негромко покричать сквозь зубы. Слабое человеческое тело справлялось с такой, казалось бы, естественной задачей хуже, чем могло бы волчье, но Чимин был здоровым и молодым, а ещё — по-настоящему упрямым. Он хотел жить, хотел, чтобы жил его ребёнок. Поминая альфу, что поселил в нём новую жизнь, всеми бранными словами, что приходили в голову, Чимин рыдал, обливался потом и истекал кровью, но смахивал злые слёзы и делал всё, что мог, всё, что должен был, чтобы спасти себя и малыша. Краткими мгновениями ему казалось, что реальность уходит от него, что всё это происходит не здесь и не с ним, не по-настоящему. Вспышки воспоминаний о наивных и розовых мечтах юности, мечтах о любви, побуждали его кратко нервно смеяться в полубреде, искренне удивляясь тому, как сильно он изменился и повзрослел за короткий, по сути, срок. Боль разрывала на мелкие части, и из этих частей мучительно медленно, но надёжно складывался новый Чимин. Тот, который больше не проявит слабости, не даст себя и своих близких в обиду. Пустые ожидания, потери, издевательства, годы жизни в страхе, предательство любимых — в эти секунды он переживал всё и сразу, и оно убивало его старательно, но не убило, ибо маленький человек, почти не знавший нежности и ласки, но с детства знакомый со вкусом лишений, оказался сильней. Закалив сталь характера, выжглось в нём всё, что мешало быть и считать себя полноценным, с правом собственного голоса. Эта боль была жестокой, но нужной, благородной, и он был за неё поистине благодарен. И к тому мгновению, когда маленькое, такое хрупкое тельце легло на грудь юного родителя, пропитывая его одежды кровью и жадно пропитываясь необходимым теплом, Чимин точно знал, зачем живёт. Он знал отныне, какое будущее хочет для себя и ребёнка, для Джина, и твёрдо решил бросить все силы на то, чтобы этого добиться. Звёзды ночью светили ярко. Луна проложила к маленькой пещере тонкую дорожку, освещая скрытых от внешнего мира родителя и дитя. Холодный ветер не знал пощады, и отсыревшее земляное пристанище от него не спасало, но омега этого не замечал. Новорожденный спал безмятежным сном, и разглядывая его без излишней чувствительности, Чимин осторожно гладил мягкий пушок на маленькой голове, думая, что, пожалуй, «Дуан — хорошее имя для хорошего альфы».