Легенда Алой Луны 🌕

Несмотря на то, что лето давно попрощалось, сменяясь желтой осенью, южное солнце продолжало тщательно прогревать землю, поля с их запоздалыми плодами, и понурых работников, усердно трудившихся с раннего утра до глубокого вечера. Разбросанные повсюду сияющими лентами, лучи более не били в глаза, заставляя жмуриться, не жгли кожу до зудящей корочки, но мерно и мягко расстилали по ней приятное тепло. Будто ласкали, чувствуя, как несладко приходится стае в эти страшные дни, и старались хотя бы так облегчить людям жизнь. Даже ветер — и тот, казалось, жаждал помочь: хватался за оборванные края тяжелых мрачных туч, и с диким ревом гнал их, гнал прочь, защищал настрадавшихся от дождя и сырости, от грусти и тоски… Только как бы ни хотела мать-природа уберечь свои лучшие создания от всего плохого, человеческим творениям, увы, свойственно к этому плохому стремиться, искать его и непременно же находить. Бессильны солнце и ветер, и все силы земли, когда брат поднимает оружие на брата, когда скрещиваются их клинки и забывается, стирается всё, помимо лишь бесчеловечности, жестокости и злобы. Столько восхитительных запахов уловило чуткое обоняние альфы, стоило ему пересечь южную границу. Свежего, чуть прелого сена, теплой земли и перезрелых фруктов, слегка подгнивших, но от того не менее сладких, пресной воды, отдающей свежей рыбой… И самый главный, самый вкусный аромат — замешательства и страха, которые вызывал никто иной, как он сам. Да, молодой волк чуял чужой страх, как чует его дикий зверь в разгар бешеной охоты, видел воочию в перекошенных лицах, читал недоумение, тревогу, боль, и много чего ещё, в их глазах, и поистине этим наслаждался. Вот они, стоят перед ним, — невинные и непростительно виноватые, единомышленники и предатели — все в одном месте, и именно он будет вершить здесь суд, решая, кого покарать, а кому — дать второй шанс. За всё, что пришлось ему пережить в годы детства, которого не было, негодяи заплатят самую высокую цену. Власть. Она не могла не нравиться. Он был рождён править, и сейчас, в это самое мгновение, ощущал это как никогда ясно. Южная половина стаи Ледяных пещер в смятении встречала у своих ворот ближайших соседей и по совместительству — вечных врагов, явившихся в этот солнечный день, буквально, из ниоткуда. Вооружённые воины с востока, почесывая рыжие бороды, вальяжно ухмылялись, шествуя уверенно и непоколебимо, с преувеличенными презрением и превосходством разглядывая сбившуюся в кучку общину. Но ни рыжие великаны, ни их старомодные копья, не сбивали местный народ с толку, не пугали так сильно, как предводитель незваных гостей. Как ни в чём ни бывало, юный наследник северного вожака с гордостью восседал на замечательной буланой кобыле во главе этого странного похода. Во главе людей, зверски убивших его родителя. Сильные мышцы, чёткие черты лица с крупным носом… ни дать-ни взять — сам Чонгук в молодости, отличие лишь в цвете волос и отсутствии боевых шрамов. Для тех немногих здесь, кто довольно близко его знал, мальчишка, конечно же, изменился: подрос и возмужал, но главные перемены пришлись не столько на внешность Кхана, сколько на его натуру в целом: манера держаться, жесты, взгляд; то, с каким пренебрежением он смотрел поверх голов собственных соотечественников, заставляли людей покрываться мурашками. В глазах бессердечного, не знающего пощады Чонгука, навеки застыли льды и север, теплу и свету там места не было. Но он любил север, если слово «любовь» вообще может быть сопоставимо с этим сложным человеком. И потому был бесконечно ему предан. Взор же Кхана, каким тот предстал ныне перед своим народом, выражал целое ничего. С какими намерениями он явился на юг, не знал никто, но каждый догадывался — ничего хорошего от этого визита ожидать не стоит. В долине речных земель Кхану приходилось бывать лишь единожды, в далёком детстве, и путешествие то было болезненно коротким. Дитя ветра и зимы, он, тем не менее, всей своей тонкой душой тянулся в эти края, пропитанные нежным солнцем и летом, и шелестом изумрудной листвы, но отец враз всё понял и оборвал эту странную связь, не позволив привыкнуть к теплу, покою и красоте. Утверждая, что место северного волка — на севере, плевать бездушное чудище хотело на то, что сын терпеть не мог холодов, что от однообразного вида голых ледяных вершин его тошнило и рябило в глазах. Теперь-то Кхан отыграется, теперь он возьмёт себе всё, принадлежащее по праву и даже больше. Впредь никто не посмеет причинить ему боль, обозвать его мальчишкой и ткнуть мордой в достижения его невыносимого отца, будь тот трижды проклят! — Открыть ворота! — дребезжащим от внутреннего ликования голосом приказал Кхан, с торжеством вскинув подбородок. Северяне настороженно переглянулись. — Распоряжений от вожака не было, — отрезал суровый часовой на воротах, глядя на наследника как на пустое место. За спиной послышались смешки. Быстро обернувшись на восточных воинов, с любопытством наблюдающих за представлением, Кхан скрипнул зубами. — Я теперь вожак, — объявил он, что вышло не уверенно, как ожидалось, а скорее капризно. Теперь смеялись по обе стороны, что приводило юношу в бешенство. — Ты не вожак. — несколько взрослых альф вышли вперёд, самый крупный из них скрестил руки на груди и с отвращением сплюнул в сторону прибывших, — Чонгук наш вожак. А ты убирайся, откуда пришёл, и забери с собой отродье, что посмел притащить на нашу землю. Собратья одобрительно закивали. — Отец недостаточно порол тебя, раз выросло это! — выкрикнули в поддержку. — От моего народа я и не ждал иного, — Кхан выдал великодушно улыбку, — рассуждения ваши справедливы, только вот я — законный наследник стаи, я — её продолжение и её будущее. Подчинитесь мне, и я стану лучшим, таким вожаком, которого достойна Великая стая. Я покажу вам, каким может быть настоящий лидер, тот, которому не плевать на будущее своих людей. Подчинитесь мне, и вместе мы уничтожим всех, кто заставлял нас страдать. Я уже отомстил за папу, за вашего второго вожака, и, если встанете на мою сторону, отомщу и за ваших близких, даю слово. Чонгук не давал вам свободно вздохнуть эти долгие годы, но его время вышло, — с чувством завершил он, — настало моё время — Истинного Вожака. — Отомстил за второго вожака? — насмешливо спросил кто-то, — Они ведь за твоей спиной, те, кто прирезал Ингука, как животное, это называется месть? Ты всех, кому собираешься отомстить, так же радушно приглашаешь в гости? — Наш второй вожак Тэхён, — серьёзно заметил другой альфа, — вот он-то и есть Истинный Вожак, тот, кому на нас не плевать. — Верно! — поддержали рядом, — Твой папаша был лишь тем полезен, что принёс стае наследника. Да и то, видно, с задачей не справился, потому как у нас тут не наследник, а дрянная крыса и подпевала восточных шавок! — Повтори, что ты сказал, и я… — рассвирепев, Кхан выпрыгнул из седла, решительно направившись в сторону обидчика, но не успел ни достигнуть его, ни договорить. Тяжёлая рука выбила из его собственной оружие, и молодого оборотня схватили за грудки, перебрасывая из стороны в сторону. — Да как ты смеешь, выродок?! — морщинистое лицо возникло перед лицом Кхана, гневное и брезгливое. Растерявшийся было от внезапности, Кхан пришёл в себя и толкнул старика изо всех сил, но тот всё же устоял на ногах, распаляясь всё больше, — Кем ты себя возомнил?! Право быть вожаком необходимо заслужить страданием и кровью! Так поступают настоящие мужчины! А ты, трусливый мальчишка, пришёл на всё готовое и объявляешь себя вожаком?! Рассерженный оскорблениями, Кхан в сердцах пнул старого альфу в грудь и наподдал ещё, таки-заставив его упасть на землю и зайтись в страшном кровавом кашле. — Убить всех, кто не согласен с тем, что я вожак, — длинно выдохнув, чтобы вернуть голосу уверенность, сказал он прибывшему с ним войску и посмотрел на сородичей, обнаживших клинки, стоящих плечом к плечу и готовых биться на смерть. Отважная, но жалкая кучка отцовских прихвостней вовсе не впечатляла. Усмешка тронула губы юноши. — Они хотят страданий и крови — они их получат. Снести ворота, — тихо добавил он, отходя в сторону и позволяя оборотням востока действовать.

***

В речной долине царил хаос. Спустившись в деревню, как любой родитель, Джин первым делом бросился в свой дом, хватая ребёнка и кое-какие вещи. В висках стучала навязчивая противная боль вперемешку с мыслями о брошенном на утёсе младшем брате. От непонимания и страха перед неизвестностью омегу подташнивало. Дыхание спирало, и сердце разгоняло по крови сумасшедший адреналин; ноги тряслись так, что он едва мог нормально ходить. Спешить назад к Чимину, спасать себя и ребёнка — или помочь остальным. Людям, которые когда-то ворвались сюда, в его дом, перебили всех от мала до велика и забрали всё себе. Секунды, что Джин колебался, казались ему вечностью. Молодой мужчина будто впал в ступор, стоя посреди комнаты и прижимая к себе Янара, обычно реагировавшего на резкие движения весьма негативно и не стеснявшегося орать до сорванных связок; но в этот раз, словно почуяв беду, ребёнок затих в знакомых руках, испуганно хлопая глазами. В себя прийти Джину помог раздавшийся снаружи крик, пронзительный, полный отчаяния и ужаса, отрезвляющий, как внезапная пощёчина. Джин покачал головой, будто сбрасывая свои сомнения. Он не зверь, а человек, и будет относиться к другим, как человек, заслуживают они того или нет. Он не уподобится тем, кто умывается чужой кровью и скалит сыто зубы. Он лекарь, не убийца. Больше не убийца. Выбежав на улицу, Джин устремился на крик, не прекращающийся ни на секунду, перекручивая все внутренности и леденя кровь. Добравшись до главной улицы, он застыл, не помня, как дышать. Яркие пятна поплыли перед глазами, стоило лекарю увидеть картину целиком. Это была реальность, выползшая из его самых жестоких кошмаров, страшные воспоминания детства, что он мечтал забыть, но не забывал ни на минуту, болея всей душой. Джин оторопело смотрел на разрушенные дома, разбросанные повсюду изуродованные трупы, кричащих и стонущих людей, и думал невольно, что, оказывается, одна и та же судьба поджидает все стаи Великого Леса, что рано или поздно и победители падут побеждёнными, и праздновавшие лишь вчера головокружительное счастье победы, завтра будут повергнуты, лицезрев истинный ад на земле. Между тем, стремительная бойня уже подходила к концу, хотя легче от того не становилось. Нападавшие во много раз превосходили числом, и вовсе не удивительно что меньше чем за час они почти без усилий перебили самых строптивых, и теперь разгуливали по завоёванной территории как её подлинные обладатели. Кричавшим оказался деревенский сирота, молоденький внук дряхлого кузнеца. Омегу никто не мучил — тот был один. Стоя на коленях, размазывал слёзы по исцарапанному самим собой лицу, выдирал себе волосы в истерике и тянул руки вверх. И только проследив его взгляд, Джин понял причину. Кузнец, выживший из ума альфа, никому в общине не нравился своим склочным характером и поганым языком. Однако настоящего зла он никому не причинял, к тому же, обладал редким талантом, и равных ему в кузнецком искусстве никто не знал. Великое множество славных клинков было выплавлено в его душной и тёмной мастерской, и даже сам вожак ценил старика за его умение, частенько спуская ему с рук грубые комментарии и косые взгляды. Сейчас кузнеца было не узнать. Раздетый, залитый собственной кровью с головы до ног, тот висел на виселичном столбе, подвешенный на огромный крюк, точно туша животного после забивания. Обожжённые благородным пламенем трудолюбивые ладони, пронзённые насквозь, не выдерживали веса измученного до беспамятства хозяина, и жуткие зияющие раны медленно разрастались, рвались по краям. Сердце Джина упало вниз, к самым ногам. Без промедления он ринулся на помощь старику, в уме прикидывая, с чего именно начать лечение, но омегу остановил выросший перед ним силуэт. — Торопишься куда-то? — приветливо улыбаясь, Кхан раскинул руки, — Здравствуй, Джин. Омега резко выдохнул и в панике отшатнулся, что отразилось на лице молодого альфы недоумением и недовольством. — В чём дело? — нахмурился Кхан, но снова расплылся в улыбке, — Неужели не узнаёшь меня? — Не узнаю, — кивая, подтвердил Джин, полными ужаса глазами глядя на юношу, — что ты наделал, Кхан? — прошептал он, вдруг потеряв голос. Альфа не сразу понял его слова, ненадолго задумываясь. Медленно шагнув к Джину, он смотрел, как тот отступает в обратном направлении, и расстроенно пробормотал: — Почему ты боишься? Я пришёл как освободитель. Джин неверяще распахнул глаза. — Освободитель? — повторил он нервно. — Ты же… Это ведь твой дом, твоя стая. Посмотри вокруг, Кхан. Взгляни, что ты сделал со стариком. Кхан разочарованно фыркнул. — Каждый получил то, что заслужил. — произнёс он непримиримо, — Теперь я вожак. И все, кто считают иначе, будут наказаны. Джин почувствовал, как тягуче-холодные мурашки сползают вниз по его спине. Вожак? То есть, вместо Чонгука? Но, что же тогда с Намджуном?.. — У тебя ребёнок, — неожиданно веселым тоном заметил Кхан, указывая на чужие руки, — как зовут? И вновь, это вынудило Джина вынырнуть из своих мыслей, вернуться назад, в реальность с которой его сталкивала судьба здесь и сейчас. О Намджуне он будет беспокоиться потом. Сейчас же в его руках жизнь дитя и, возможно, не его одного. — Прошу, отпусти кузнеца, — стараясь дышать ровно, взмолился лекарь, смотря Кхану прямо в глаза, — он ведь болен и очень стар, он тебе не противник… Безумный огонь, блестевший в карих глазах альфы, начал понемногу угасать, и он будто бы даже задумался, стоит ли прислушаться к словам старшего, но тут случилось непредвиденное. Замолчавший минутой ранее внук кузнеца резко подскочил к юноше и ухватился за его ноги, истошно воя. — Прочь, падаль! От неожиданности Кхан не глядя ударил омежку ногой что есть силы. Слабое тело отлетело в сторону, переворачиваясь и замирая в странной позе. Джин подбежал к мальчишке. Проверив пульс, он медленно прикрыл глаза. Прежде чем вновь повернуться к пристально следившему за ним альфе, целитель незаметно перевёл дух. А повернувшись, заговорил как можно более спокойно и размеренно. — Это внук того, кого ты распял. У мальчика кроме него никого нет… Ты и так уже победил, деревня твоя. Прошу. Ты же не твой отец, Кхан, ты не такой. Пожалуйста, прикажи снять старика с крюка. Пожалей, — он запнулся, — с-сироту… Джин видел, как, зло топнув ногой, альфа даёт распоряжения. Видел, как неаккуратно старого кузнеца опускают вниз и тащат в жилище лекаря вместе с его бездыханным внуком. Омега брёл в хвосте устрашающей процессии в свой собственный дом, не замечая мерзких взглядов и ухмылок чужаков, и в голове не было ни единой мысли. — Чтоб ты знал, я больше не пойду навстречу, — предупредил Кхан, уходя, — из моего к тебе уважения, из любви к твоему брату, сегодня я сделал, как ты просил. Больше такого не повторится. Альфа исчез, пообещав вернуться завтра, и как же Джин был счастлив, что додумался оставить Чимина подальше отсюда. Только когда внимание к его персоне растаяло и Джина, наконец, оставили в покое, только когда бедному кузнецу была оказана необходимая помощь, мужчина смог дать волю чувствам. Обливаясь слезами, гладил он мальчика-сироту по голове и беззвучно просил прощения. Он должен был притвориться, должен был соврать, чтобы вытащить старика… Да, он не мог спасти всех, кого сегодня казнили и мучали. Но попытаться сделать хоть что-то — было делом чести. Лунная дорожка протянулась от самого неба до широкого стола, где, дыша тяжело и медленно, спал изувеченный кузнец. Янар деловито ползал голышом по полу, равнодушный к заботам взрослых, и собирая крошки и сор, без колебаний отправлял их в рот. Никто не заставлял его спать, не стягивал в пелёнки и не кормил вязкой жижей. Он был предоставлен сам себе, и совершенно этому не возражал. Разбитый и потерянный, родитель едва ли замечал, как точатся о деревянные углы крошечные острые зубы, как мелькает то тут, то там, маленький хвост. Шумный выдох разбудил задремавшего Джина. Вздрогнув, омега осмотрелся в полутьме. Пришедший в себя старик глядел прямо на него, очевидно, пытаясь поймать ответный взгляд и привлечь внимание. Джин моментально соскользнул со скамьи, склоняясь над альфой. — Болит? — дрожащим голосом поинтересовался он, — Сейчас, сейчас… Он дёрнулся в сторону, намереваясь достать приготовленный отвар, что помог бы облегчить страдания несчастного и притупить болевые ощущения, но кузнец не позволил, крепко схватившись за его плечо и притягивая так близко к своему лицу, как мог. — Слу-шай, — надрывно хрипя, старик выдавал каждое слово с усилием, — бе-ги. Бе-ги сейчас! Под наковальней нож. Най… ди. Его. Вожак… спасёт. Один вожак. Тэ…хён… В глубине души Джин знал, что ничего не сможет сделать. Сердце альфы, истрепавшееся от старости, не вынесло жестоких издевательств. А может, его разбило поражение северян и предательство Кхана. Или старик чувствовал, что единственный внук был уже несколько часов как мёртв. В любом случае, кузнеца не стало. И человеком, проводившим его в последний путь, сжимая перевязанную безвольную ладонь в своих, стал он, лекарь, мальчик, много лет назад совершивший вынужденное убийство клинком, по иронии выкованным этими самыми руками. С улицы доносились звуки пьяного пения. Завоеватели гуляли и веселились, и решившемуся на побег Джину то было на руку. Кузнец был прав, нужно бежать за помощью, спасаться. В одиночку против целого войска слабый омега всё равно ни на что не способен, к тому же, его давно заждался Чимин. Как и в первый раз, Джин собрал в путь несколько вещей, только теперь он выбирал их тщательнее, хоть и торопился. Лекарственные снадобья, небольшой запас провизии, одежда и цветные нитки — всё аккуратно легло на дно большой тряпичной сумки, сшитой им самим в часы горестных дум о своей незавидной участи. Когда-то о побеге страшно было и подумать. Сейчас Джин устраивал его без колебаний. Помелькав перед окнами в ночной рубашке с зажжённой свечой, будто ухаживает за больными, Джин очень надеялся, что сможет отвести от себя ненужные подозрения и погоня за ним последует не раньше, чем утром. Уже переодевшись в дорогу и перекинув сумку через плечо, омега наклонился взять на руки ребёнка, и едва не вскрикнул, когда из темноты на него игриво выпрыгнул каштановый волчонок. — Янар, — шокированно пролепетал Джин, на автомате осматриваясь в поисках человеческого ребёнка. Но довольный щенок, доверительно проскулив, дважды лизнул родителя в шею, утыкаясь в неё же носом, и охватившие на долю секунды сомнения развеялись сами по себе. Перехватив разыгравшееся чадо за шкирку, Джин бесцеремонно сунул его в сумку поверх вещей, красноречиво шикнув на попытку обиженно завыть, и без конца озираясь, вышел из дома в ночную прохладу. Мёртвые остались мирно спать за закрытыми дверями его дома, покинутого, может быть, навсегда. Из-за выходки Янара с перевоплощением, которого не ожидалось как минимум до весны, Джин чуть не забыл о просьбе кузнеца. Пробираясь самыми тёмными улочками и сильно рискуя, лекарю-таки удалось добраться до кузницы. Двери были закрыты на засов снаружи, но не желая создавать лишний шум, Джин их не тронул. Вместо этого он обошёл старенькую постройку и заметив наполовину открытое окно, чуть ли не с разбега в него ввалился: показалось ли от страха, или всё взаправду, но за углом послышались голоса. Едва живой от переживаний, Джин принялся искать наковальню в кромешной тьме, пугаясь звучанию даже собственных вдохов. Выбравшийся из брошенной на пол сумки Янар возбуждённо носился взад и вперёд. Ему, как ребёнку, всё казалось увлекательной игрой. К тому же, у него, в отличие от Джина, глаза всё прекрасно различали даже в темноте. Увидев, что папа ковыряет утрамбованную землю под наковальней, Янар вприпрыжку подбежал к нему и с энтузиазмом кинулся помогать. И Джину, наверное, очень, очень сильно и искренне помогала Луна, ибо шебутной волчонок без труда унюхал и выкопал из земли небольшого размера кожаный мешочек. Голоса стихали и появлялись вновь, то отдаляясь, то приближаясь. Внезапно, кто-то снаружи ухватился за засов на двери, собираясь проникнуть в кузницу. Сквозь щели в дереве чётко виднелись огни факелов и людские силуэты. Джин, закусив губу, наощупь и крайне наскоро проверил содержимое находки, мысленно молясь, чтобы это было именно то, что нужно. Вернув Янара в сумку, он бегом покинул стены кузницы, ровно за мгновение до того, как в неё ворвались мародёры. На пути до утёса омега делал короткие перебежки от дерева к дереву или большому камню. Страх понемногу отступал: это была его территория, и он уже не раз пользовался этой тропой, бегая до обрыва и обратно под самым носом Чонгука. Хотя и подозревал в глубине души, что жестокий вожак всё всегда знал и только лишь притворялся, что не видит и не замечает тонкой тени в ночи. — Помоги, Луна, — посмотрев вверх, шёпотом попросил Джин, останавливаясь в очередной раз. Издалека он видел северян, над кем издевались враги, и ни капли злорадства не было в нём — только сочувствие и глухая тоска. Как же Кхан, этот всегда светлый слабый мальчик, мог сотворить такое со своими же сородичами — не укладывалось в голове. Или в ней всё и дело — в слабости? Она ведь порой толкает нас на необъяснимые поступки. Нет, Джин не способен был помочь остальным. Но что он мог — так это позвать на помощь того, кто способен. И если чёткий план пока отсутствовал, зато была решимость, и её хватало с лихвой. Достигнув обрыва на утёсе, оборотень крепче стиснул сумку с самым дорогим и аккуратно начал спуск. Вслепую это было нелегко и весьма опасно, но Луна помогала. Отражаясь в бегущей воде, освещали её лучи путь беглецов, оттеняя все мелкие камушки и выбоины, подсказывая, куда следует ступить, а куда — нет. Благополучно преодолев обрыв, Джин в замешательстве остановился, и краткая радость сменилась беспокойством в который раз за один только день. Скинув сумку с плеча, он прижал её к груди и обречённо вздохнул. Тихая река, обмелевшая по осени, умиротворяюще урчала свою песенку. Лунный свет всё также верно сопутствовал омеге. Однако пещер в основании утёса было великое множество, и в какой именно искать Чимина, лекарь не подозревал. В какую сторону двинулся младший брат, чтобы спрятаться? Ближе к реке или наоборот? А что если его вообще здесь нет? От последней мысли омеге стало плохо. Нервно перебирая ушки вырывающегося из плена Янара пальцами, Джин никак не ожидал, что маленький оборотень укусит его за руку, а потому от неожиданности не удержав ношу, выронил её в песок. Янар, оказавшийся гораздо проворнее взрослого, в тот же миг вылетел из своего убежища и стремглав понёсся к одной из пещер. Всё-таки ближе к воде, — думал Джин, с усталой улыбкой качая головой вслед неугомонному детёнышу. В пещере мирно спали двое: новоиспечённый родитель и его крошечная версия. Джину совсем не хотелось тревожить замученного брата, но в их случае промедление действительно означало верную смерть. Впрочем, будить Чимина не пришлось, ибо как только старший брат приблизился, синие глаза младшего мгновенно распахнулись. — Нам нужно идти, — осторожно трогая его лицо, прошептал Джин, — сейчас. — Что случилось? — медленно садясь, так же тихо поинтересовался Чимин, удивлённо глядя на вертящегося вокруг волчонка, — Это… — Да. Нет времени на объяснения, — Джин поджал губы и помотал головой. Один этот жест дал брату понять: дело плохо, — Кхан взял деревню. — Кхан?.. — заулыбался Чимин, но радость быстро померкла, — И он, что?.. — И он — больше не тот Кхан, которого ты знал, Чимин. Нам надо спешить. Ночь грозила вот-вот кончиться. На востоке своды горизонта уже окрасили белёсые полосы. Омеги вышли из пещеры, оба чувствуя себя уязвимыми и незащищёнными, отчаявшимися, с двумя малышами на руках и полным отсутствием оружия, не считая подарок кузнеца в мешочке. Слабыми. Джину вспомнилась та самая ночь, самая страшная, когда он вместе с убийцами его стаи шёл по следу матери, умоляя мысленно «беги, беги быстрее, спасайся». Анаит не удалось спастись. Опытная и хитрая волчица, она не являлась всемогущей. Бежать по лесу с маленькими щенками, когда по пятам следует кровожадный убийца — всё равно что мыши мелькать перед носом сытого кота, которому в какой-то момент просто надоест игра, и он закончит всё одним ударом когтистой лапы… Джин огляделся. Гладкие крупные валуны красиво блестели, подсвечиваемые Луной. Анаит не повезло. Весной река полнится, нередко выходя из берегов. Зато осенью, когда воды отступают, сквозь неё выглядывают со дна большие круглые камни. Много, целая дорожка камней. Переглянувшись с младшим братом, Джин без слов сбросил с себя одежду и затолкал её в сумку, после чего уместил в ней новорожденного крошку-Дуана и мягко ворчащего щенка, и передал груз Чимину. Тот наблюдал, закусив губу, не проронив ни слова, и когда брат после недолгой заминки обернулся, наконец, великолепным пшеничным волком с горящими как два сапфира глазами, омега беспрекословно опустился на его спину и мягко взялся за шерсть на загривке, второй рукой прижимая к себе свёрток с детьми. Волк глубоко потянул ноздрями запах леса, хвои и родной реки. Дёрнув ушами, он на пробу перескочил с места на место, и убедившись, что наездник держится достаточно крепко, прыгнул в реку. Мягкие лапы приятно холодило мокрыми камнями. Река смоет их следы, никто не нагонит их, не выследит. Они будут в безопасности. Джин бежал всё быстрее, воодушевляясь, и сколько же всего он чувствовал прямо сейчас! В тёмных деревьях мерещились ему духи умерших сородичей, и так явственно казалось, что покойные родители наблюдают с гордостью и теплотой. Больше он не был чьим-то запуганным пленником, безвольной марионеткой. Он ныне родитель, зрелый волк, который, если и не сможет дать отпор, то найдёт иной способ защитить свою семью. Джин был неимоверно счастлив сейчас, ведь впервые за все эти годы он был по-настоящему свободен. Над долиной взвился ветер, приманивая тёмно-серые облака, в которые укуталась усталая Луна. Занимался рассвет, когда на южное поселение обрушился ливень, уничтожая все следы, точно не было. Они будут в безопасности.