Легенда Алой Луны 🌕

Степи сонные просторы ночи морок одолел,  Над долиной белый ворон с свитком белым полетел. Ветер Северный, брат старший, младших в гости зазывал, Им невиданных веселий безмятежно обещал… Робкий, дребезжащий голос смолк. Обладатель его, совсем молодой ещё альфа, в который раз боязно обернулся на недвижно лежащего, с опущенными веками, вожака, и вздохнув с тоской, подпёр щеку рукой, уставившись в бесцветное полотно шатра. Корявый, нестройный мотив песни зазвучал вновь. Повидаемся же, братцы, сколько лет и сколько зим!  Я скучал о вас, признаться, стал я дик и нелюдим… — А что, если, — сам себя прервал альфа, и сразу замолчав, в панике обернулся на вход, будто ожидал, что за одни только мысли его тут же казнят. Голубые глаза медленно, задумчиво, вернулись к умирающему вожаку. — Тебе хорошо, ты просто спишь, — с долей зависти и совсем-таки детской обиды прошептал юный воин, — не участвуешь в схватках, не борешься ежечасно за свою жизнь… За неё борются другие, то есть, мы… Может, тебе повезёт, и ты выживешь, а может — повезёт ещё больше, и ты никогда больше не почувствуешь ни страха, ни боли и страданий… А вот мне, какая бы ни ждала тебя судьба, всё одно: идти туда, к ним, — альфа содрогнулся, — драться… Я видел, — с жалостью выдал он, качая головой, — столько всего страшного видел, люди сносили другим людям головы, разрубали напополам тела… Может, повезёт и мне, а? И меня убьют очень быстро, почти без боли? Бормоча свои сбивчивые, полные горестных переживаний и страха речи, юноша на коленях приближался к безнадёжно раненому, сам того не замечая. — Может, стоит закончить всё здесь и с-сейчас, просто один удар и… Т-тебе хорошо, да, а я ведь, я знаю наверняка, уже никогда не увижу своих родителей, своего отца… Грудь северного вожака не вздымалась, неуловимым было и его дыхание. Бессердечный, мог ли он жить без такого важного и нужного органа все эти годы, а если нет, мог ли снова умереть? — П-прости меня, — всхлипнул юноша, — Великий вожак, прости. Подняв над бездыханным телом свой клинок, крепко вцепившись в него руками, воин, совсем ещё мальчик, негромко, отчаянно закричал, и с размаху опустил руки. Тёплая плоть приветливо встретила холод смертоносного лезвия, принимая удар прямо в сердце. Бескровное, мертвенно-бледное лицо Ледяного вожака окропила свежая кровь.

***

Сквозь бесконечные кусты и длинные ветки, что грубо хватались за светлые волосы, выдирая их порой целыми прядями, Намджун напролом нёсся по лесу, умышленно обходя главную тропу и торопясь в деревню наикратчайшим путём. Его волновала сейчас только одна цель — успеть, — и он не сильно огорчился паре-тройке новых глубоких царапин, полученных на бегу. Вокруг сплошь и рядом рыскали чужаки. Несколько раз он едва не попался, сумев укрыться в последний момент. Чудо, не иначе. Обернуться и в один миг домчаться до места было бы, несомненно, быстрее всего. Но его в таком случае тут же заметят, а самонадеянностью северный советник никогда не страдал, ясно осознавая, что один против двух (а то и сразу нескольких), — может и не выстоять. Да и любая задержка стоила бы непозволительно дорого сейчас как ему, так и всей стае. Лес Великих стай словно превратился в ничью территорию. Там и тут внаглую шастали забредшие кочевники, дикари-падальщики и прочая подробная публика, по одиночке или целым скопом, демонстративно игнорируя границы и, похоже, ничуть не опасаясь нарваться на караул. Встречались и выходцы из Великих стай, сбежавшие в нежелании воевать либо изгнанные, а может — просто решившие переменуться на другую сторону. В селения не совались, но это лишь пока. На севере и юге сдержат оборону, отгонят потерявших совесть и страх мародёров, но надолго ли хватит дубовых заборов и везения? Вот оно, уже здесь, — время, когда нельзя быть ни в чём абсолютно уверенным, по-настоящему наступило для них всех. Намджун бежал быстро, но он всё чувствовал, всё видел. Как древние земли, включая его собственные, родные территории, быстро и неотвратимо накрывает хаос, как те, кто посильней, забавы ради добивают слабых, как всё человеческое стремительно покидает дорвавшихся до власти над другими живыми существами, и от простого и правильного, старого, как подлунный мир, жестоко отрекаются, выбирая спасти лишь тело своё, не позаботясь никак об осквернённой душе. Намджун видел, да, но сделать что-то в одиночку, увы, не мог. Волку нужна стая, а стае — вожак, так было и так будет во веки веков. Но Чонгук безнадёжно угасал, а с ним — и верное войско, день за днём всё больше терявшее веру в его возвращение. Одними уговорами питал Намджун дух стаи, одним твёрдым обещанием, что придёт, вопреки всему, за ними Второй вожак, снаружи маленький, тонкий, но поистине крепкий духом, с отважным и справедливым сердцем, и как равных себе, поведёт в бой, не побоявшись ни врагов, наступающих со всех сторон, ни самой смерти. Намджуну было страшно. Теперь, когда неидеальный, но привычный мир рушился на глазах и прежние уверования и устои обратились прахом, когда грани между добром и злом не истёрлись, а исчезли, словно не было, мужчина впервые искренне боялся. Неизвестности, что настигнет их всех, ведь, скорее всего, та явится не одна, а с Расплатой, что непременно и неизбежно заставит горько-горько пожалеть обо всём, что было и не было сделано, сказано и прожито. Если бы Тэхён оказался тем самым, если бы узнать только, что он и есть — ребёнок, умерщвлённый вместе с совестью самого Намджуна, его добрым именем и шансом на счастье… О нет, он бы не жаждал трусливо искупления. Он бы с гордостью принял смерть, перед тем заглянув в глаза любимые, сообщив одним только взором: «Я сдержал моё слово, возлюбленный, брат твой найден. Не плачь более никогда, живи в счастье и радости, живи долго, за нас двоих. А я приму смерть, как высшую почесть, коей, как и тебя, бесценного, недостоин». Когда советник прибыл в поселение, в небесах горел закат. Растрёпанные облака рассыпали по ветру сухое льдистое крошево, жалея и скупясь на настоящий снегопад. Проникнув за ворота, открытые для него сразу же, советник увидел соплеменников, спокойно и мирно занятых привычными делами, и почувствовал легкий, но тёплый и радостный трепет в груди. Здесь, по крайней мере, ничего не изменилось. На секунду Намджуну малодушно пожелалось остаться, прикинуться, что выполняет приказ, спрятаться за крепкими воротами. Он мог бы снарядить поход на юг и забрать Джина и дитя, спасти их и спастись самому, бежать прочь из лесов... Но мыслям этим не дано было прорасти и сбыться, ибо альфа откинул те, как ядовитый сорняк, ненавидя краткий миг слабости. Он не позволит себе быть трусом, больше нет. Его омега, их приёмный ребёнок, — будут жить в мире лучшем, чем этот, и он, гордый сын севера, советник Великого вожака Великой стаи, сделает всё, чтобы так и было, пусть даже ценой станет собственная жизнь. Встретили альфу на удивление равнодушно, будто знали, ждали, что он явится. Справившись о Тэхёне, Намджун был направлен в его дом, только увидел он там не второго вожака стаи, а всего лишь его брата. Не считая одинокого омеги в кухне, дом был сиротливо пуст. — Где Тэхён, и когда он вернётся? — с ходу задал вопрос альфа, хмуро оглядывая тёмную комнату и подозревая, что ему не понравится ответ. Сыльги не торопился удовлетворять чужое любопытство. Соединив вместе кончики пальцев, он задумчиво рассматривал свои руки, сложенные перед ним на столе. Во всём доме было холодно и темно. В печи не горел огонь, отчего невольно чувствовалась некая заброшенность жилища самых важных в стае людей. В голове советника против его воли мелькнула мрачная мысль о том, что, возможно, те двое никогда уже сюда не вернутся. — Тэхён, — повторил Намджун, голос его стал твёрже. Омега лениво поднял взгляд. — Где он?  Сейчас альфа мог видеть его чётче. Измученный, но всё-таки красивый, такой молодой ещё брат Тэхёна выглядел весьма траурно. Тонкие волосы спадали по обеим сторонам от лица нечёсаными прядками. В тусклом свете заходящего солнца едва заметно блестели на впалых щеках следы непросохших слёз. — Ушёл на запад. — Сыльги звучал хрипло, невнятно, как будто молчал до этого очень долго. Или очень долго кричал и плакал, — думал Намджун. — Когда вернётся — мне не известно. — Сыльги вновь занялся своими пальцами, потеряв к беседе всякий интерес. Добавил однако, глухо, точно обращаясь к самому себе, — Никому не известно. Намджун сдвинул брови, озадаченно глядя на омегу, на окно и дверь, и снова на омегу. — На запад? — переспросил он с сомнением, — Ты имеешь в виду, он отправился вслед за нами, чтобы догнать войско? — мысль о том, что они со вторым вожаком, возможно, разминулись, легла на сердце тяжёлым камнем. Может, стоило не спешить сюда, сломя голову, а довериться Тэхёну и дождаться его в лагере? — Когда? Когда он отправился? — всерьёз разволновался мужчина. Сыльги неопределённо пожал плечами. Его, казалось, не беспокоили такие сущие "мелочи", как война Великих стай, из которой, если кто и выберется, то вряд ли — целым и очень уж невредимым. Глубоко вздохнув, главным образом, чтобы успокоиться и настроиться на доброжелательный тон, — по-другому выпытать что-то дельное Намджуну не виделось возможным, — он взял табуретку, со стуком подвинув ближе к столу, и сел прямо напротив меланхоличного омеги. — Послушай-ка, — сказал он тихо, со всей искренностью, — там, в лесу, нам устроили засаду, многим крепко досталось. Тэхён не дошёл до западной границы, не дошёл до нас. — на этих словах Сыльги вздрогнул. — Мы разминулись или… что-то могло случиться, понимаешь? — Намджун говорил внушительно, проникновенно смотрел в глаза, удерживая чужой взгляд. — Кто сопровождает его? Когда они вышли в путь? Ты видел Тэхёна сам, провожал, когда он уходил?  Сыльги тонко, судорожно выдохнул и с силой потёр ладонями усталое лицо. Похоже, он не спал нормально несколько суток. Намджун бы с радостью посочувствовал бедному созданию, сказал какие-то слова утешения, но на это не было времени. — Три дня, — сказал Сыльги. — Он ушёл три дня назад. Ушёл один. Или нет, я точно не уверен. Отшельник вцепился в него у ворот, порывался пойти с ним. Они, вроде, повздорили из-за этого. Намджун подавил порыв резко вскочить на ноги. — Три дня, — кивнул он, изо всех сил отгоняя пугающее, но навязчивое-ясное понимание: Тэхён легко мог добраться до лагеря и за меньшее время, однако почему-то не добрался. Попал в неприятности или шёл вовсе не к ним? — Что-то ещё?  Сыльги поджал губы и перевёл взор в сторону от собеседника. Невидяще уставившись на что-то за спиной Намджуна, будто это помогало вспомнить, он заговорил. Монотонно и отрешённо, на манер человека, смирившегося с жестокой и несправедливой участью. — Отшельник был с ним, когда они появились. Из ниоткуда, оба раненые, пришли на рассвете. Я испугался. Мы все за него испугались… Тэхён ничего не говорил, не отвечал ни на чьи вопросы, и я понял, что дело плохо. Он брал какие-то вещи в дорогу, собирался быстро, будто очень торопился... Потом вдруг решил собрать всех на главной площади, и говорил там… О, он говорил такие странные вещи. — Сыльги вздохнул и на мгновенье прикрыл глаза. — Что именно сказал Тэхён? — спокойно, но настойчиво направлял альфа, сохраняя терпение, но почти жалея, что обратился с вопросами к нему, а не к кому-то поразговорчивее, — Давал указания? Поделился планами?  Сыльги испытующе смотрел ему в глаза. — Тэхён сказал, что знает, как всё исправить. — произнёс он медленно, — Не понимаю, что именно это должно значить, объяснений он не давал… Сказал, что знает, что должен делать, чтобы исправить всё, что мы, все мы натворили. Сказал пускать всех… всех, кто придёт сюда за помощью, пускать за ворота и давать пищу и кров, не прогонять никого и никого не убивать. Чтобы мы берегли "жизни друг друга, и не разбрызгивали кровь, точно грязную воду"… А ещё, он велел, — произнёс омега тише, опустив ресницы в подобии горькой покорности, — сложить оружие, если он не справится и война всё-таки доберётся на север, велел нам просто сдаться. Чтобы, кто б ни пришёл править после, мы покорились и выбрали жизнь и будущее, отказавшись от мести. Чтобы спасались… пока есть ещё, кому спасаться. Намджун, сузив глаза, сидел за столом неестественно ровно, ладони уложив перед собой, и сосредоточенно думал. Альфа долго молчал. На виске, укрытая светлыми волосами, пульсировала часто-часто крупная жилка. В нетопленной комнате как будто вдруг стало жарко, и струйка пота медленно стекала по напряжённой спине под слоем одежд. Человеком Тэхён был весьма необычным, поступки совершал в большинстве спонтанные, не всегда логичные, и почти никогда — предсказуемые… Часто — безумные. Но ведь сам-то он безумцем не был? Или был, раз намеревался сейчас совершить нечто неслыханное, поистине дикое, нереальное и реальности не соответствующее. При всей в него вере, Намджун предчувствовал полный провал, убеждённый, что затея Тэхёна, которую альфа сейчас представлял очень смутно, но с пониманием дела, обречена заранее. Юным оборотнем двигали, несомненно, наилучшие побуждения, высокие цели; ему грезились, верно, мир во всём мире, братство и единство под спелым знаком Луны и прочие сказки, так уважаемые зелёной молодостью… О, Тэхён. Намджун опустил голову, качая ею в глубокой симпатии и сожалении. Смелый, решительный, неуязвимый второй вожак самого могущественного племени оставался ещё, как оказалось, амбициозным, но наивным и несмышлёным ребёнком, которому ошибочно вручили власть и доверили вершить судьбы, когда он со своей-то собственной справиться не мог. Что бы там ни было, они все отчаянно в нём нуждались. И пока омега, что, ко всему прочему, носил под своим сердцем будущее всей стаи, не успел натворить глупостей, Намджун обязан отыскать его и вернуть. Связать и тащить насильно, если понадобится, но-таки заставить возглавить войско хотя бы в качестве символа. Иначе им всем, чёрт бы их побрал, действительно конец. — Защищайте себя, — Намджун порывисто встал, осматриваясь, и обратил к Сыльги серьёзный взгляд, — Не отпирайте ворота, что бы за ними ни происходило. Тэхён многое пережил, он может не понимать того, что говорит, но вы должны… Снисходительная ухмылка, а за ней — и тихий смех омеги заставили мужчину прерваться, хмуро ожидая объяснения. — Тэхён предупреждал, что именно это вы скажете, Чонгук и ты. Что станете давать новые распоряжения, и по незнанию всё испортите. Ты не понимаешь, советник. Он не просто приказывал — он просил. Как просят о чём-то естественном и правильном, самом важном. Он заглянул, наверное, в глаза каждого, кто был там, на площади, будто пытался запомнить, будто… прощался. Он на самом деле верил, что знает, что делает, и люди поверили тоже. Не ушами слушали — сердцем; Тэхён их чувствовал, а они чувствовали его, и именно им он и был в тот момент — сердцем стаи. Намджун скептически прищурился, с трудом воздержавшись от того, чтобы поднять руку и попросить прекратить нести этот бред. Чонгуку бы всё это сильно не понравилось, но Чонгук сейчас ничего не решал, и действовать требовалось ему, советнику, который в кои-то веки был бы сейчас с вожаком солидарен. Повернувшись, альфа шагнул вперёд и толкнул перед собой дверь, но прежде чем выйти, всё же поинтересовался язвительно:  — Если Тэхён-Сердце стаи действительно знает, что делает, и надежда у нас есть, почему ты не спишь и не ешь? Ты в отчаянии, это очевидно. Пытаясь убедить меня в чём-то, сам в это не больно-то веришь, м?  — Я верю во всё, что он сказал, — негромко, но уверенно ответил Сыльги, — пусть я многого не понимаю, но зато понимает Тэхён. Я верю в него. Советник хмыкнул. — А вот слёзы твои говорят, что боишься. Сыльги глянул прямо и твёрдо, расправляя вдруг плечи с какой-то внутренней силой и даже гордостью. — Я больше ничего не боюсь. — качнул он головой, повторяя, — ничего. Тэхён сказал принять, и я это принял. Я больше никогда не увижу своего брата. В ярости, Намджун резко обернулся. Волной гнева окатило его, точно кипящей водой. — Что за разговоры, мальчишка?! — не сдержал он строгого выкрика. — Можно болтать и рассуждать бесконечно о том, что и как будет, но Тэхён, во имя Великой Луны, наш вожак! Он глава стаи, а не рядовой воин, он наше всё! Не ему — жертвовать собой во имя чего-то там, чем бы оно, дьявол, ни было! А ты как будто бы гордишься, что он может сгинуть там, да? В бою! Брат! Будь он дорог, действительно дорог тебе, ты, "брат", вцепился бы в него руками и ногами, и не позволил уйти и так рисковать! Знавал я братьев, кто делал, один ради другого, такое… Чтобы защитить, спасти… "Брат"!.. — разочарованно махнув рукой, альфа выскочил из дома. От возмущения, пламенем взметнувшегося внутри, его трясло. Как назло, стемнело, и на вычищенных деревенских улочках повсюду разжигали факелы, торопились по домам редкие прохожие. Как ни в чём не бывало, жизнь в общине продолжалась, и всем как будто плевать было на непрожитую молодость, на маленького омегу, что прямо сейчас, возможно, в который раз подвергался смертельной опасности ради своего народа, уже заведомо похоронив самого себя. Сыльги видел в окно, как отдаляется нервной, дёрганной походкой непрошенный гость, и лицо омеги не выражало ничего, кроме неприязни. Не Намджуну разглагольствовать тут об их с Тэхёном отношениях. Боль свою он уже переболел, и теперь в душе омеги был лишь незначительный её отголосок и благая, полюбившаяся пустота. Сыльги сделал бы всё, чтобы удержать брата рядом с собой, защитить, но до каких пор тот был бы под защитой? Тэхён не такой, он не станет прятаться за спинами, ожидая, когда беда настигнет и его. Он сам выйдет ей навстречу, со всем покончит, и, Сыльги чувствовал, сделает всё правильно. Это же его Тэхён, единственный такой на всём свете… Уходя, он так нежно обнял Сыльги, так красиво ему улыбнулся. Сыльги опустил ресницы, вспоминая драгоценное мгновенье снова и снова. Тэхён должен улыбаться часто, всегда! Ему, видит Луна, это так идёт! Их, улыбок брата, много ещё будет, искренних, счастливых. Но та первая, что он, Сыльги, наблюдал, стала же и последней, он это знал. Знал, что Тэхёна ожидают потери, но ждёт также и великая, оглушительная победа в том, что он задумал. Только вот отпраздновать её с ним вместе Сыльги, увы, не суждено.       

***

 Тонкие тёплые пальцы неумолимо ускользали из его собственных, как сильно ни старался Чонгук их удержать. Отдаляясь всё дальше от него в туман, Тэхён стремительно таял, сам превращаясь в дымку. Очертания силуэта его, принадлежащие как будто призраку, а не живому человеку, теперь едва различимо белели во мгле. Но вот, он остановился, обернувшись, — Чонгук понимал, — в последний раз, и невыразимо грустно поглядел на супруга. Альфа дёрнулся, намереваясь догнать, успокоить, обещать весь мир и делать, что угодно, только бы не дать уйти. Однако, словно невидимые путы сковали всё его тело и конечности, не позволяя ни двигаться, ни дышать. Взгляд ярких, полных искренней боли глаз, метнулся робко и остро из-под ресниц, поразив Великого северного вожака в самое сердце. Он боялся и одновременно знал, что собирается услышать, заранее понимая, что не сможет озвучить оправдание, которого попросту нет. — Я узнал тебя, — прошелестел голос, привычно-родной и незнакомый одновременно, — это был ты. Ты убил меня. Чонгук раскрыл рот в тщетной попытке выкрикнуть что-то, возразить, но из горла не вырвалось ни звука. Беспомощно наблюдая, как исчезает из его жизни тот, кто был, верно, её истинным смыслом, он почти вздрогнул, внезапно ощутив жадно скользящие по плечам ледяные руки. Сердце в груди, если такое там имелось, сжалось, его сковал беспощадно цепкий страх. Медленно, совершенно нехотя повернув голову, Чонгук вновь увидел Тэхёна, стоящего теперь за его спиной, и в глазах альфы застыл ужас. То был не его Тэхён — миниатюрный непоседливый омега, полный жизни и света, точно крошечный, но на удивление вместительный хрупкий сосуд. Этот, другой, был его тенью: страшной, неправильной, с почерневшими сосудами под тонкой голубоватой кожей. Глаза, ввалившись, вращались как будто с трудом, пристально следя за Чонгуком, а улыбка-оскал скрывала распухший фиолетовый язык, точно у утопленника или висельника. — А теперь я тебя убью, — хрипло прошептал Тэхён-мертвец Чонгуку на ухо, опуская руку с длинными прочными когтями ниже и всаживая их глубоко в тело вожака. Чонгук коротко вскрикнул, резко поднимаясь, и не удержавшись, неуклюже завалился на бок, корчась и тяжело дыша от боли. Мучительная, та становилась как будто всё интенсивней, из тупой распирающей обратясь в пылающе-острую. Мужчине показалось, что в нутре его лопнул и безвозвратно пришёл в негодность как минимум один из жизненно-важных органов. Кое-как перекатившись на спину, дрожащей ладонью провёл он по туловищу, туго стянутому намокшими тряпками, и поднёс к глазам бескровно-белую руку. В полутьме чернела на кончиках пальцев густая липкость. Воздух застояло пах железом. На хмуром лице отразились гнев и досада. Вожак помнил, с кем сражался, помнил, кто нанёс рану и по чьей милости он ныне отлёживался на мягких шкурах, пока его воины бились и отдавали свои жизни за него, за север. А бились ли? Чонгук прислушался. Вокруг шатра стояла тишина и глухая, непроглядная ночь. Зарево костра где-то неподалёку гоняли по пологу лишь слабые неровные пятна света, разглядеть что-то в которых было попросту невозможно. Он честно попытался сфокусироваться, но всё вдруг поплыло, сливаясь в одну безликую массу, и Чонгука швырнуло назад в тьму. Когда он вновь открыл глаза, шатёр был залит солнечным светом. Пожалуй, слишком ярким для обычного осеннего дня. Альфа предположил, что снаружи выпал снег… Снег?  Как далеко вперёд они продвинулись, если продвинулись вообще? Вожак ранен, но Намджун ведь не позволил бы им топтаться на месте без дела дни напролёт, как кучке бестолковых идиотов? Если, конечно, Намджун жив. Чонгук сощурился, пристально всматриваясь в купол шатра, заставляя собственное тело слушаться. Мысли неслись бешено, но словно оглушённый, он за ними не поспевал. Безмолвие и одиночество давили. Куда подевались его люди, где советник?  Сколько прошло времени?  Что, если советник, как и половина, — а то и вся стая, — мёртв?  Что, если мёртв… Тэхён? Вдруг явственно вспомнив свой последний кошмар, Чонгук поднялся, с усилием согнув туловище пополам. Стиснув зубы, он резко выдохнул и зажмурил на миг веки. Дурацкая рана, похоже, не собиралась затягиваться, но плевать он хотел прямо сейчас на всё, кроме одного… — Тэхён! — охрипшим от долгого молчания голосом позвал он, повторяя громче, злее, отчаянней, — Тэхён! Тэхён! В боку нещадно отозвалось, но Чонгук делал вид, что ничего не замечает. Ни раздирающей боли, ни зверского холода, внезапно ставшего таким заметным, ни страха, хищно и накрепко впившегося в сердце гнилыми зубами. Не от того, что Тэхён может его убить, что у самого необычного в его жизни омеги хватит на это сил. А от того, что он может никогда больше его не увидеть. Внезапно, всё стало видеться таким поправимым сейчас; обговорить, казалось, можно любой конфликт, все недоразумения и споры решить ценой наименьших потерь… Кроме только потери его Тэхёна. Встать на ноги не получалось, и это сводило с ума. Умирая от унижения перед самим собой, альфа упал вниз лицом, не удержав на руках собственного веса. Повозившись и повернув голову, вожак обнаружил совсем рядом что-то совершенно неожиданное, что-то, чего непременно бы испугался, будь он кем-то другим. На земляном полу лежал, скрючившись, один из его, Чонгука, воинов. Северянин смотрел в ответ широко раскрытыми глазами, в которых навсегда застыли отчаяние и страх, а ещё — смертельная усталость. Мальчишка был ещё молод, Чонгук помнил, воины вечно заставляли того петь, они так и называли его — Мальчишка. Называли по-доброму, подначивая за юность и наивно-испуганный взгляд. И он о многом мог сейчас рассказать, этот взгляд. Подвинувшись, Чонгук присмотрелся. Мальчик не был трусом или дураком, нет. Пугливым и мнительным, может быть, но точно никогда не убил бы себя просто так, просто из глупости. Холодная бледная синева мёртвых глаз тускнела с каждой секундой. Чонгук глядел в неё и понимал — они не просто проигрывают, всё гораздо хуже, чем он опасался. С трудом подогнув под себя ноги, мужчина снова предпринял попытку. Не без усилий поднявшись на четвереньки, бешено зарычав от слепой ярости, он опустил голову, собираясь с силами. Наконец, после серии тихих глубоких вздохов, Ледяной волк медленно встал во весь рост, и пусть слегка прихрамывая, но всё-таки уверенно вышел из своего укрытия.