Хрустальные крылья птицы

      Санеми открыл глаза. Яркий солнечный свет резанул по глазам, заставив поморщиться. Больничные стены давили на сознание, и ему потребовалось несколько долгих минут, чтобы вспомнить, как он здесь оказался. На соседней койке медленно просыпалась причина его пребывания здесь. Её ладонь, тёплая и мягкая, лежала в его руке. Это тепло казалось чужим, но в то же время невероятно важным.       Воспоминания о вчерашнем дне вероятно вспыхнули в памяти Незуко яркими, болезненными образами. Потому что её губы судорожно задвигались, пытаясь захватить хоть глоток воздуха. Её дыхание было хриплым, прерывистым, словно она только что пробежала марафон. Сознание возвращалось к ней медленно, мучительно, и от этого её лицо искажалось гримасой боли.       Санеми сжал её руку чуть крепче, стараясь передать ей хоть немного своей силы. Он чувствовал, как её пульс под его пальцами становится чуть ровнее, но легче ей от этого не становилось.       Её глаза распахнулись, словно ворота в бездну отчаяния. В них плескались волны ужаса, и Санеми увидел в них отражение собственных кошмаров. Она смотрела на него, не видя, словно сквозь пелену боли и страха. В её взгляде читался безмолвный вопрос, мольба о помощи, на которую он не знал ответа.       Тишина в палате была звенящей, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый вдох Незуко отдавался в ушах Санеми громом, напоминая о хрупкости жизни, о лезвии бритвы, по которому они оба прошли вчера. Его сердце сжалось от вины, от осознания того, что он не смог её уберечь. Он чувствовал себя рыцарем без доспехов.       — Тише, тише, — прошептал он, стараясь успокоить её, хотя слова казались пустыми и бессмысленными. — Ты в безопасности, — но слова эти тонули в омуте её боли, не находя отклика. Незуко дёрнулась, словно от удара, и из её горла вырвался тихий стон, полный муки и отчаяния.       Санеми притянул её руку к себе, прижал к своей груди, надеясь, что тепло его тела сможет хоть немного рассеять холод, сковавший её душу. Он чувствовал, как дрожит её тело, как бьется её сердце, словно испуганная птица, запертая в клетке.       Незуко молчала, глядя сквозь него. В воздухе повисло напряжение, словно невидимая преграда разделяла их.       — Как ты? — тихо повторил Санеми, наклоняясь ближе и заглядывая в её глаза. Но там он не увидел ничего, кроме глубокой, бездонной пустоты. Незуко словно находилась в другом мире, её взгляд был отстранённым, а лицо — безжизненным. Казалось, она не слышит его слов, не воспринимает реальность. Внутри её головы бушевал настоящий хаос: крики, плач, воспоминания, которые, как острые осколки, терзали её душу.       Санеми замер, наблюдая за её мучениями. Он хотел помочь, но не знал, как. Незуко медленно приподнялась на кровати, стараясь не делать резких движений, чтобы не усилить боль. Её тело дрожало, но взгляд был устремлён вдаль, как будто она пыталась найти ответ на вопрос, который никто не мог ей задать.       — Я хочу развода, — слова вырвались из её уст, как капли дождя. Они упали на землю, оставив после себя пустоту. Санеми почувствовал, как всё внутри рушится. Дом, который он строил с таким трудом, рассыпался в один миг.              — Зачем? — спросил он. В голове крутилось много вопросов, но он произнёс только это.       Незуко слабо усмехнулась, пытаясь скрыть боль, и закрыла лицо ладонью. Её плечи дрожали, но она сдерживала слёзы.       — Это глупый вопрос, Санеми. Наш брак не должен был случиться. Мы оба знали с самого начала, что это ошибка, — Незуко глубоко вздохнула, стараясь справиться с эмоциями. — Я переоценила свои силы. Думала, что справлюсь, но не выдержала. Я сломалась, устала, — её голос дрожал, но она говорила спокойно. — Я ничего не буду требовать. Никакого имущества, ничего. Просто уйду из твоей жизни. Мы забудем об этом, — в её глазах застыла боль, но она не хотела, чтобы Санеми видел её слабость.       Незуко медленно опустила руку от лица, и одинокая слеза скатилась по её щеке. В её глазах читалась немая мольба, смешанная с безнадёжностью. Этот момент, насыщенный эмоциональной болью, вызвал у Санеми глубокий внутренний холод, который сковал его душу. Он видел, как её некогда сильная и жизнерадостная натура разрушается под тяжестью обстоятельств.       Санеми, привыкший видеть Незуко сильной, теперь был поражён её очевидной сломленностью. Брак, когда-то обещавший ей материальное благополучие и социальный статус, превратился в клетку, из которой она не могла найти выхода. Санеми, всегда мечтавший о разводе, теперь столкнулся с дилеммой, которую не мог решить сразу.       — Как же ребёнок? — его резкий голос прозвучал, как гром среди ясного неба, нарушая тишину. Незуко медленно покачала головой, не в силах подобрать слова. Её внутренний мир был переполнен страданиями, и этот вопрос только усилил её боль. — Ты же понимаешь…       — Санеми, я не понимаю, — с отчаянием произнесла Незуко, её голос дрожал. — Ты вновь женишься, у тебя будет большая семья, так зачем тебе ребёнок от женщины, которую ты не просто не любишь, а презираешь всем своим существом, всей своей душой? Ты сам сказал, что не хочешь видеть меня рядом. Пожалуйста, забудь об этом, как будто ничего не было. Я умоляю тебя, дай мне уйти. Я больше ни о чём тебя не прошу, но прошу, отпусти меня. И пожалуйста, оставь меня сейчас… одну.       Санеми молча смотрел на пол, словно пытался найти в нём ответы на свои терзания. Его душа разрывалась на части. Оставить жену, которую никогда по-настоящему не любил, или бросить собственного ребёнка? Эти мысли терзали его, как острые когти, разрывая на куски изнутри. Он не мог найти слов, чтобы выразить свои чувства, глядя в её измученные, полные боли глаза. Сердце замирало, силы покидали его, и он, не сказав ни слова, вышел из палаты, осознавая, что ему нужно время, чтобы собрать мысли в голове.       Он уже не слышал, как его жена, уткнувшись лицом в подушку, прорыдала несколько часов, не видел её красных от слёз глаз, не чувствовал её боли, которая раздирала её изнутри. Одиночество и белые стены палаты давили на Незуко, словно стены её собственного ада.       Незуко никого не хотела видеть. Только своих родителей. Её сердце разрывалось от тоски, словно в нём зияла бездонная рана. Она мечтала услышать их голоса, почувствовать тёплые руки, что гладили её по голове, шептали слова утешения, заверяя, что всё будет хорошо. Но родителей не было рядом. Вместо них её окружали отчаяние и боль, как две хищные стихии, что разрывали её душу на части.       Воспоминания, словно острые осколки, терзали её сознание. Они вспыхивали перед глазами, как кадры из кошмарного сна: смех Гию, его объятия, которые она больше никогда не почувствует. Сожаление о том, что уже не вернуть, медленно проникало в каждую клетку её тела, отравляя кровь ядом тоски.       Незуко обессиленно прижала колени к груди, её тело сотрясали безмолвные рыдания. Она качалась из стороны в сторону, словно пытаясь найти утешение в этих бессмысленных движениях. Её снова трясло, словно внутри бушевала буря, а голова разрывалась на части от невыносимой боли и безысходности.       Незуко услышала, как дверь снова открылась, она подняла глаза и увидела Мицури, стоящую на пороге. Девушка выглядела бледной и измождённой, словно прошла через ад. Её взгляд, полный боли и сочувствия, был единственным светом в этом мраке. Мицури сделала шаг вперёд, её шаги эхом раздавались в комнате, и остановилась перед Незуко, глядя ей прямо в глаза.       — Мицури, его больше нет, — прошептала Незуко, слова вырвались из её груди, словно раненые птицы. Она пыталась сдержать слёзы, но они уже текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на её лице. — Его больше нет…       Мицури медленно опустилась на краешек кровати, её руки дрожали, и она крепко обняла Незуко. Незуко почувствовала, как её собственное тело дрожит в ответ, как будто вся боль, которую она пыталась подавить, наконец вырвалась наружу.       — Я знаю, — тихо сказала Мицури, её голос был хриплым, но полным сострадания. — Я знаю, Незуко.       Они сидели так долго, пока тишина комнаты не стала невыносимой. Мицури гладила Незуко по волосам, а та прижималась к ней, чувствуя, как её сердце начинает понемногу отогреваться.       Губы Незуко шептали бессвязно, но Мицури практически не могла разобрать ни слова. В её голосе звучала отчаянная боль:       — Почему всё это происходит со мной? Почему именно он? За что? Почему не я?       Истерика рвалась наружу, словно пламя, пожирающее её изнутри. Незуко чувствовала, как её сердце разрывается на части, а разум тонет в океане безысходности.       Мицури мгновенно отреагировала, обхватив Незуко за плечи и заглянув ей в глаза. Её голос был полон решимости и тепла:       — Незуко, посмотри на меня.       На мгновение Незуко затихла, но слёзы продолжали катиться по её щекам, оставляя мокрые дорожки. В её глазах застыло выражение, которое Мицури не могла вынести: бездна отчаяния, из которой невозможно выбраться.       — Ты не одна, — прошептала Мицури, сжимая руки крепче. — Я всегда буду рядом.       — Но…       — Тише, так предначертано судьбой, — Мицури осторожно взяла лицо Незуко в свои ладони, заставляя посмотреть ей в глаза. Незуко не смогла сопротивляться, её тело обмякло, а в глазах застыла смесь боли и уязвимости. Мицури видела, как её подруга борется с собой, но сейчас она была слишком слаба, чтобы держать эмоции под контролем. — Я не знаю, почему всё произошло именно так, — голос Мицури дрожал от сочувствия. — Но я знаю, что он любил тебя. И ему было невыносимо видеть твои слёзы. Когда-то ты рассказывала мне о нём, о том, как он всегда повторял: «Просто улыбнись». Поэтому не вини себя.       Незуко судорожно всхлипывала, её плечи дрожали, а по щекам текли слёзы. Она пыталась найти слова, но разум был затуманен, а сердце разрывалось от боли. Мицури крепко обняла её, прижимая к себе, словно пыталась защитить от всего мира.       — Ты не одна, — повторила Мицури, стараясь передать Незуко свою уверенность и силу. — Мы справимся вместе.       Сознание Незуко медленно возвращалось к ней, но облегчения не приходило. Она чувствовала, как тяжесть утраты и боли всё ещё сковывает её, но теперь рядом была Мицури, и это придавало ей немного сил.       — Мне больше не к кому обратиться, — прошептала Незуко, комкая пальцами ткань белой простыни. — Он единственный, кто видел меня настоящую, без масок и притворства. Только он принимал меня такой, какая я есть — со всеми моими слабостями, страхами и ошибками. Он видел во мне человека. А теперь его нет. Как мне жить дальше? Как мне быть без него? — её слова превратились в сбивчивый поток, словно она пыталась выговориться, но не могла подобрать нужных слов. Страх перед завтрашним днём сковывал её, делая каждый вдох невыносимым. Незуко не видела своего будущего, не представляла, кем она станет без его поддержки, без его любви. Это пугало её до глубины души, до самого сердца, которое теперь билось только от воспоминаний.       — Ты же не оставишь меня? — Незуко подняла на Мицури робкий, почти умоляющий взгляд, словно маленький ребёнок, который боится остаться один в темноте. Её голос дрожал, а глаза вновь наполнились слезами. Она не хотела оставаться без Мицури, её присутствие было для неё якорем в этом бушующем море одиночества.       Мицури замерла, её сердце сжалось от боли. Она знала, что Незуко чувствует себя потерянной, и это разрывало её на части. С одной стороны, учёба на бюджете была её давней мечтой, шансом на светлое будущее, которое она так долго ждала. С другой стороны, оставить подругу в таком состоянии казалось ей предательством.       — Не оставлю, — наконец произнесла Мицури, её голос был тихим, но твёрдым. Она нежно погладила Незуко по голове, стараясь передать ей свою поддержку. Её пальцы слегка дрожали, но она не отводила взгляда, стараясь передать Незуко всю свою любовь и заботу.       — Тише, всё будет хорошо… — повторила Мицури, стараясь успокоить подругу. Поспи… Всё хорошо… Её голос был мягким, как шёпот ветра, но в нём звучала уверенность, которая должна была вселить надежду в Незуко. Она знала, что сейчас самое главное — это быть рядом, дать Незуко почувствовать, что она не одна.       Мицури крепко обняла Незуко, прижимая её к себе. Её сердце билось в такт с сердцем подруги, и она молилась, чтобы эти объятия принесли ей хоть немного покоя.

***

      Санеми нервно шагал из стороны в сторону, пытаясь собрать мысли в единое целое. Больничные коридоры, с их безликими стенами и тусклым освещением, не способствовали ясности ума, но покинуть это место он не мог. Взгляд Незуко не давал ему покоя. Пустота. Пропасть. Эта сильная, но хрупкая девушка, которую он когда-то знал, сейчас с глазами полными мольбы просила о разводе. Но не только это терзало его душу…       Санеми был готов дать ей развод, если бы она согласилась на одно условие: он сможет видеть своего ребёнка. Однако страх перед её состоянием сковывал его. Что, если она окончательно сломится? Что, если её хрупкое сердце не выдержит? Неизвестность пугала его больше всего. Страх за неё опутывал его, как зловещий демон, проникая в каждую клетку его существа.       Несколько часов назад Санеми позвонил родителям Незуко. Он надеялся, что они смогут утешить дочь, помочь ей принять эту ужасную новость. Но уверенности в этом не было. Его размышления внезапно прервал звук шагов, и, обернувшись, он увидел перед собой два смутно знакомых лица. Родители Незуко стремительно приближались к нему, и на их лицах читалось глубокое беспокойство, которое невозможно было скрыть.       — Что с ней? Как она? — Киэ налетела на Санеми, её голос дрожал от волнения. Они приехали через час после того, как узнали о случившемся.       — Сейчас она в порядке. У неё сильное перенапряжение. Думаю, Незуко сама расскажет вам всё. С ней сейчас Мицури, — ответил Санеми, стараясь говорить спокойно.       При упоминании Мицури отец Незуко кивнул, а мать выдохнула с облегчением, словно воздух наконец-то поступил в её лёгкие.       — К ней можно? Что говорит врач? — настойчиво спросила она, её голос был твёрдым, но в глазах читалась тревога.       Санеми задумчиво посмотрел на неё, а затем кивнул.       — Врач разрешил посещение близким. Потом вы сможете поговорить с ним и…       Но родители Незуко уже не слушали Санеми. Они поспешно обогнули его и бросились в палату дочери. Санеми проводил их взглядом, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Он понимал, что его мнение о жене было ошибочным.

***

      Как только родители Незуко вошли в палату, Мицури молча поднялась, нежно поцеловав Незуко в лоб, и, слегка поклонившись, медленно пошла к выходу. Её сердце было наполнено сочувствием, но она знала, что сейчас самое важное — это дать родителям возможность побыть с дочерью, разделить с ней этот момент.       У двери, она на мгновение остановилась, услышав, как Киэ тихо всхлипнула, и её глаза наполнились слезами.       Мать Незуко присела на краешек кровати.       — С тобой всё в порядке? — спросила она мягким, успокаивающим голосом, её рука осторожно легла на ладонь Незуко.       Незуко не успела ответить, как в палату ворвалась пожилая женщина. Её резкий шаг и пренебрежительный взгляд заставили Мицури отступить, а Незуко вздрогнуть. Женщина, не скрывая презрения, остановилась у кровати, её губы скривились в саркастической улыбке.       — Мама, что ты здесь делаешь? — удивлённо спросил отец Незуко, но его голос дрогнул.       Киэ крепче сжала руку дочери, словно пытаясь защитить её от надвигающейся бури. Её глаза были полны тревоги, а сердце колотилось быстрее.       — Как что? Я же её бабушка! — резко ответила женщина, её голос прозвучал громко и фальшиво. Она театрально всплеснула руками, изображая радость, но её глаза оставались холодными. — Как я могла не прийти, когда узнала, что с моей дорогой внучкой что-то случилось?       Её слова прозвучали как насмешка, заставив отца Незуко опустить взгляд. Он почувствовал себя виноватым, как будто предал дочь, допустив её появление. Киэ обняла Незуко за плечи, её прикосновение было тёплым и утешающим, но в глубине души она знала, что это лишь временная защита от лживых и грубых слов Камадо Миюки.       — Почему ты так убиваешься? — голос Миюки стал жёстче, в нём зазвучала сталь. Она давно поняла, в чём дело, и желание наказать «дорогую внучку» росло с каждым мгновением. Кое-какие слухи уже облетели всю больницу, и женщина знала правду: только эта Мицури могла внушить Незуко мысли об измене. — Ты жива, опасность позади…       Незуко вздохнула, её глаза потускнели, а голос прозвучал устало и глухо:       — У меня есть причины. Я хочу развестись с Санеми. У меня есть деньги, чтобы это сделать. Я больше не могу так жить.       Её слова повисли в воздухе, как тяжелый груз.       Мать Незуко первой пришла в себя после слов дочери, и ободряюще улыбнулась ей. Отец лишь кивнул, молча поддерживая решение Незуко.       — Ты вправе это сделать, доченька, — тихо сказал он. — И я…       Бабушка Незуко резко подскочила в этот момент, её лицо исказилось от ужаса. Она схватилась за сердце, тяжело дыша, и рухнула на колени перед кроватью Незуко, глядя ей прямо в глаза.       — Если ты сделаешь это, что станет с нами? — воскликнула она театрально заламывая руки. — Ты знаешь, что он способен уничтожить твоего отца за считанные минуты. Я прошу тебя, не делай этого!       Её голос сорвался на крик.       — Потерпи немного, — продолжала она, опять хватаясь за сердце. — Бизнес твоего отца скоро перестанет зависеть от его акций. Я обещаю тебе, всё наладится! Пожалей свою семью! Пожалей меня! Я старая, больная женщина, нуждающаяся в дорогостоящем лечении. Если ты разведёшься, кто позаботится обо мне?       Её плечи задрожали, и она закрыла лицо руками.       — Ты не можешь развестись с ним сейчас! Ты должна! Ради нас, ради семьи, ради меня…       — Мама, что вы такое говорите?! — возмутилась Киэ, вскочив с кровати Незуко. — Моя дочь не обязана жертвовать собой! Если она хочет развестись, то вправе сделать это!       — Да, мама, Киэ права, — вклинился отец Незуко. — Более того, я полностью поддерживаю решение своей дочери.       — Вы только послушайте себя! — истерично воскликнула Миюки. — Вы хотите, чтобы наша семья оказалась на грани разорения? Жить в нищете? Если Незуко разведётся, то вам не оставят ни гроша! А ты бы… — Миюки повернулась к матери Незуко. — Подумала бы о других своих детях! Незуко уже взрослая, и Танджиро тоже, а остальные? Ты собираешься обречь их на полуголодное существование, потому что твоей дочери вздумалось развестись? Ну уж нет! Я не позволю разрушить нашу семью из-за её капризов!       Киэ задохнулась от негодования, словно от удара в солнечное сплетение.       «Капризы?» — эхом отдавалось в голове.       — Развод — это не сломанная кукла, не пересоленный суп, который можно просто выплюнуть. Это шрам, кровоточащая рана, вырванная с корнем часть души, — сказала она.       Отец Незуко, обычно тихий и незаметный, вдруг выпрямился, словно сталь, наполнившись неожиданной твёрдостью.       — Семья, построенная на золотых цепях, — это клетка, а не дом, — прорычал он, глядя в глаза матери. — Незуко сама выберет свою судьбу. Не деньги, а счастье детей — вот наша главная забота. Пусть я и поздно понял это, — его голос, обычно мягкий, звенел сталью, словно клинок, готовый защитить свою дочь.       Миюки, словно разъярённая фурия, обрушила на них свой гнев:       — Счастье? Что вы понимаете под счастьем? Пустой желудок? Рваные платья? Счастье — это когда на счёте хватает денег, чтобы купить всё, что душе угодно! Незуко должна быть благодарна судьбе, что ей достался такой муж! Другие бы молились на такую жизнь! — в её глазах горел фанатичный огонь алчности, готовый поглотить всё вокруг. Она словно забыла, что счастье не измеряется количеством нулей на банковском счету.       В палате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием каждого из присутствующих. Напряжение достигло предела, готового вот-вот взорваться, словно перетянутая струна. Незуко, бледная и дрожащая, смотрела на своих родных, словно на поле битвы, где каждый сражается за свою правду.       — Мама, нам нужно поговорить в другом месте, — твёрдо сказал отец Незуко, беря мать за руку. — Незуко нужна тишина и покой.       — Я ещё не всё сказала! — возразила она, пытаясь высвободить руку.       Но отец Незуко не отступил. Его голос звучал уверенно, а взгляд был непреклонным.       — Ты всё сказала, — отрезал он. — И это только усугубляет ситуацию.              Мицури, которая всё это время стояла в стороне, не вмешиваясь, наконец решилась.       — Послушайте его, — тихо сказала она. — Сейчас не время для споров.       Миюки бросила на Мицури короткий взгляд, но в конце концов сдалась.       — Ладно, — пробормотала она, опуская глаза. — Но я ещё вернусь к этому разговору.       Она вышла из палаты, а за ней последовали отец Незуко и Мицури, Киэ осталась стоять на месте, наблюдая за тем, как они уходят. Её сердце сжималось от боли за всех них, но она понимала, что сейчас самое важное — дать Незуко возможность восстановиться.       Только через двадцать минут Киэ вышла из палаты дочери. Тревога сжимала её сердце. Она не могла избавиться от страха, что слова этой женщины, которую и бабушкой-то назвать было сложно, причинят её дочери боль. Но Незуко, с теплотой и уверенностью в голосе, заверила мать, что всё будет хорошо. Она попросила оставить её сегодня одну, объяснив, что ей нужно время, чтобы разобраться в своих мыслях. Киэ, чувствуя, как её сердце разрывается, всё же кивнула, понимая, что её дочь права.       На следующее утро бабушка Незуко, решительно сжав губы, явилась в больницу рано утром. Её цель была ясна: успеть поговорить с внучкой наедине, прежде чем появятся её родители. Время ускользало, как песок сквозь пальцы, и каждая минута могла стать решающей. Войдя в больницу, она заметила Мицури и мужа Незуко, уже сидящих в холле. Их присутствие вызвало в ней тревогу, но она не собиралась сдаваться. Осторожно, почти бесшумно, она обошла их и направилась к палате Незуко.       Миюки была уверена в своей правоте. Для неё деньги всегда стояли на первом месте, и она умело маскировала это под маской заботы и трогательных слов. Она знала, что её аргументы убедят внучку пересмотреть своё решение о разводе, или она надавит на неё и заставит передумать.       Дверь палаты скрипнула так тихо, что Незуко вздрогнула и медленно открыла глаза. Её лицо было бледным, как зимний рассвет, но в глазах сверкнуло раздражение. Она лежала неподвижно, словно ждала чего-то неизбежного.       Миюки вошла бесшумно, как хищник, крадущийся к беззащитной добыче. Её шаги были мягкими, но уверенными, а взгляд — острым и проницательным. Она остановилась у кровати и склонилась над внучкой, словно хотела проникнуть в самую глубину её души.       — Незуко, — начала она, и её голос звучал мягко, почти ласково, но в нём было что-то, что заставляло сердце сжиматься от тревоги. — Я знаю, что тебе нелегко, но ты должна быть сильной.       Каждое слово этой женщины было как укол, как капля яда, медленно проникающая в сознание Незуко. Она чувствовала, как её сердце начинает биться быстрее, но не могла отвести взгляд от бабушкиных глаз.       — Милая моя, ты же знаешь, что твой муж — это золотая жила! — говорила она, играя роль заботливой бабушки, но в её глазах горел алчный огонь. — Развод — это как отпустить из рук птицу счастья, обменять бесценный бриллиант на горсть гнилого песка! Подумай о будущем! Ты не можешь оставить своего ребёнка в нищете, позволить ему расти как сорняк на выжженной земле! Ты же не хочешь, чтобы он видел, как ты страдаешь?       Слёзы, застывшие льдинками в глазах Незуко, грозили обрушиться водопадом от этих речей. Она чувствовала себя маленькой лодкой, брошенной в шторм алчности и лицемерия.       «Будущее… нищета… сорняк…»       Каждое слово врезалось в сердце, словно осколок разбитого зеркала, множа боль и отчаяние. В горле стоял ком обиды, душа металась в клетке долга и страха.       «Золотая жила…» — эхом отдавалось в голове.       Да, её муж был богат. Но разве можно измерить счастье каратами и дивидендами? Разве любовь можно купить за акции и недвижимость? Она знала, что в глазах этой женщины она — всего лишь сосуд, хранящий драгоценный эликсир, который нельзя пролить ни капли.       Незуко молчала, но в её взгляде читалось презрение. Она видела бабушку насквозь, словно хрустальный шар, и понимала, что все её слова — лишь пустая шелуха, скрывающая гнилое зерно.       — Деньги — это не всё, бабушка, — прошептала она. — Счастье не купишь за миллионы, его можно только почувствовать сердцем.       Миюки зашипела, как змея, уязвлённая горькой правдой. Её маска заботливой бабули треснула, обнажив хищное лицо алчной, эгоистичной женщины, готовой на всё ради собственного обогащения.       — Ты пожалеешь об этом, Незуко! — прошипела она, и в её голосе прозвучало зловещее предупреждение. — Ты ещё вспомнишь мои слова, когда останешься одна, никому не нужная и выброшенная на обочину жизни, как старая вещь!       С этими словами Миюки выскочила из палаты, словно разъярённая фурия. Её силуэт растворился в коридоре, оставив Незуко в тишине, наедине с оглушительными ударами сердца и тяжёлыми мыслями, которые теперь казались невыносимо мрачными.       Незуко застыла, словно муха, попавшая в янтарь, скованная ледяным дыханием проклятия. Слова бабушки вонзились в её сердце, как острые кинжалы, оставив кровоточащие раны. Каждая фраза звучала как приговор, как удар молота, разрушающий её уверенность в себе.       «Выброшенная на обочину жизни…»       Эти слова эхом отдавались в её голове, словно набатный колокол, который невозможно заглушить. Они стали её новой реальностью, её приговором, её эпитафией.       Комната, которая раньше казалась ей убежищем, теперь давила на неё, как холодный склеп. Белые стены, холодные и равнодушные, как могильный саван, напоминали о неизбежности одиночества и забвения. Воздух был тяжёлым, словно пропитан горечью и отчаянием.       В горле стоял ком обиды и страха. Он душил её, как удавка, не давая вздохнуть. Незуко чувствовала себя хрупкой, как фарфоровая ваза, которая вот-вот рассыплется от малейшего прикосновения.       — Неужели это и есть моя судьба? — шептала она, обращаясь к тишине, которая зловеще молчала в ответ.       Сколько ей ещё терпеть? Неужели она всего лишь средство для достижения чужих целей? Может, и её родители считают так же? Мысли Незуко путались, разум затуманился. Ей показалось, что она никому не нужна, что только мешает, отягощает жизнь других. Может, пора всё закончить? Прямо сейчас.       Её рука медленно потянулась к графину с водой. Незуко представила, как разобьёт его, и никто этого не услышит. Осколок сверкнёт в ладони. Взгляд опустится на вены.       Жизнь всё равно больше не имела смысла.       Осколок в её руке станет решением, разрезав кожу.       Графин, стоявший на прикроватной тумбочке, манил своим холодным безразличием. В его хрустальной глубине отражалась искаженная гримаса Незуко — призрачное подобие той девушки, что когда-то мечтала о будущем, полном надежд и радости.       Осколок…       Эта мысль пульсировала в висках, словно назойливый барабан. Он станет ключом от двери в небытие, избавит от мучительной боли существования.       «Жизнь — это трагедия для тех, кто чувствует, и комедия для тех, кто думает», — вспомнились Незуко слова какого-то философа. Сейчас она ощущала лишь трагедию. Трагедию своей никчёмной жизни и, своей бесполезности. Она представляла, как тонкая струйка крови стекает по запястью, унося с собой все муки, все терзания. Как мир вокруг постепенно меркнет, погружаясь в темноту, где больше нет места боли.       Рука дрожала, но решимость, подпитываемая отчаянием, крепла с каждой секундой. Графин был совсем рядом, манящий своей близостью. Ещё одно движение, ещё одно мгновение — и всё закончится. Незуко закрыла глаза, пытаясь представить лицо матери, отца, брата и Гию. В голове всплывали обрывки воспоминаний — счастливые моменты, проведённые вместе. Но даже эти светлые пятна не могли заглушить всепоглощающую тьму внутри неё.       «Быть или не быть?» — этот вопрос, как дамоклов меч, навис над Незуко. Сердце бешено колотилось, словно птица, бьющаяся в клетке. Разум кричал, умолял остановиться. Но отчаяние, словно злой гений, шептало на ухо, убеждая, что другого выхода нет. Что смерть — это единственное избавление.       Незуко вздохнула и схватила графин.