дети бродят по улицам города d-9

— я тебя — кажется? — люблю. в его голосе неуверенность и простота. он так легко говорит об этом, не сомневаясь в правильности формулировки, что кто-нибудь другой обязательно умилился бы от этого и принял за лавину смущения, одолевающую изнутри. не заподозрили бы ничего. но джисон проживает этот момент в четвертый раз. джисон разбивает эту фразу на составляющие, вычленяет главное, зацикливается на слове, чего не делал прежде и о чем потом жалел. здесь не нужно вестись на я, тебя, люблю. здесь главная петля — кажется. — когда кажется, — джисон говорит шутливо, чтобы не обидеть, вспоминая русскую поговорку, которую заучивал чан, пока они проникались русской культурой, — креститься нужно. гриф гитары в его руке зажат так, что вот-вот треснет. но лучше инструмент, думает хан, чем мое сердце в очередной раз расколется и испещрит мои внутренности. минхо усмехается, кожаный диван под ним скрипит: он придвигается к джисону почти вплотную, препятствием выступает все тот же бедный гриф гитары, упирающийся в грудь, словно предупреждая «опасно! может убить осколком разбитого сердца!», но его это совсем не пугает. минхо вообще не из пугливых, даже собственных чувств не боится, просто не до конца уверен в них, но лучше раньше, чем потом, когда точное слово начнет крутиться на языке, а человек, которому это слово должно быть отдано, — уйдет из его жизни. а джисон — это же хан джисон, черт возьми — настолько непоседливый, настолько живой и яркий, как всполох, что минхо иногда кажется, будто он иллюзия, которая растворится в пространстве, расплывшись акварельной краской. и кому тогда нужно это будет сформировавшееся и точное слово, описывающее все чувства? да и, думает минхо, отводя гриф в сторону, чтобы замереть напротив лица джисона, для чувств к этому человеку слова не хватит. ему нужно много слов. — я тебя люблю, — повторяет минхо, выбрасывая к чертям это «кажется», выдыхает в лицо, разбивая непроницаемую холодность хана. усмешка расползается по его губам. — ты мне нужен. со своими дебильными шутками про креститься, с криками с утра, что мы проспали универ, с ночными вылазками на крышу, с твоими депрессивными эпизодами, когда ты замыкаешься в себе, как в комнате без дверей и окон. если нужно — просверлю стену и посвечу фонариком, чтобы показать, что я рядом и что всегда есть просвет. минхо признается красиво. и из раза в раз (это уже пятый получается, да?) он говорит, что будет рядом. но даже здесь джисон цепляется за слова, потому что он себя научил. сломал древко грабель, на которые наступал все прошлые разы, доверяя и принимая. — это можно переложить на песню, — сползает с темы джисон, — или книгу. ты красиво умеешь говорить, чувак, в курсе? но не в красоте дело. и не в словах. и как бы его не тянуло к минхо из-за старых воспоминаний, сюжет будет проигрываться один и тот же: минхо стены не просверлит ради джисона, чтобы показать тонкий луч надежды. минхо его замурует в этой гробнице. потому что минхо не видит. у него проигрывается первый акт их пьесы: dans tout amour, il y a une goutte de poison. второй акт наступает всегда после антракта, в котором они счастливы недолгие минуты, часы, дни, недели, иногда — месяцы. — я тебя лю… — повторяет минхо, но хан его прерывает: — а я тебя нет. не люблю. во втором акте все эти четыре раза — все четыре жизни, в которых они встречались и влюблялись — минхо клялся в любви, а потом уходил. собственноручно рвал красную нить. потому что минхо был не из трусливых и не боялся уходить. а джисон научился разбирать слова и вычленять главное в предложениях. и красную нить теперь рвет он, потому что толку от неё нет. из «красная нить судьбы, связывающая людей» он тоже вынес для себя главное — никто не обещает, что судьба сведёт вас на всю жизнь. тем более нитка.