дети бродят по улицам города d-9

хенджин оттягивает пальцами покрасневшую щеку — та мягкая и нежная, словно сахарная вата; если обдать кипятком, растает ли она? хенджин надеется, что да, и тогда лицо приобретет те самые черты, о которых он мечтал с подросткового возраста, разглядывая глянцевые журналы: большие глаза, густые брови, высокие скулы, словно лезвия ножей, втёсанные под кожу, острая линия челюсти — как у тех американских знаменитостей, позирующий для папарацци в профиль. хенджин оттягивает щеку, та еще больше наливается краснотой, словно вызревает, а он думает лишь о том, как минхо легко похлопал его по щеке, улыбнулся шаловливо, взглядом не то что задушил — почти вскрыл, и сказал севшим после пробежки голосом: — мило. щеки хенджина — это мило, а вот скулы сынмина — красиво, угол челюсти феликса — сексуально, лисий прищур чонина — притягательно. а хенджин — мило. про себя он в тот момент подумал: ко-ло-бок. прям как из одной сказки, о которой говорил чан. такой круглый, соскобленный по сусекам родительского дома, сбежавший, чтобы почувствовать вкус жизни и угодить в пасть лисицы. жизнеописание хенджина в сказочной форме, только угодил он в пасть ли минхо — бесповоротно. хенджин выдыхает, отпускает щеку, багровую и мягкую, стреляет взглядом в собственное отражение: то смотрит на него пристально, глаза в глаза, только они неживые, темные и где-то самую малость похожие цветом на грязь. в жизни у него глаза не такие, он уверен, они цвета пережженного сахара, с янтарными вспышками у червоточины зрачка. в жизни… хенджин осекается на мысли, снова смотрит на свое отражение, которое идентично ему во всем, кроме… у зеркального хенджина точеный подбородок, как угол треугольника, и прослеживаются мягкие впадинки под скуловыми костями. у того хенджина, из зеркала, светлые волосы, не жженые химозностью осветлителя и красок, они лоснятся и лежат настолько аккуратно, словно он потратил десятки часов на это. у хенджина в реальности — воронье гнездо из черных секущихся волос. — нравится? — губы расплываются в улыбке, кожа словно прокалывается, образуются ямочки на щеках. хенджин по ту сторону замызганного зеркала выглядит как нежный мальчишка с картин художников ренессанса. — хочется? — ты кто? — сиплый голос разрывает застоявшуюся тишину, хенджин смаргивает, мотает головой, прогоняя наваждение. это вот так дает о себе знать недосып? галлюцинации и разговаривающие отражения? — эй, сваливай. идиотский прикол. — нравится? — настойчиво повторяет нежность, пришпиленная к чужому телу. а то, что оно чужое, не принадлежащее хенджину, он уверен. и отражение не его. глюк. фантазия. больной сон. мечта. — хочется? не голос, а змеиное шипение, проникающее под кожу, будоражащее сознание. волоски на теле встают дыбом, холодный пот прошибает затылок, катится бисером по шее, скользит по позвоночнику, лижет поясничную выемку, разбивается о резинку пижамных штанов. хенджин знает, что «считать позвонки» к нему не подходит, они сокрыты слоем кожи и тонкой жировой прослойкой, но ему кажется, что она толста, мягка и образуется складками на боках. у хенджина действительно проблемы. не только с отражением — с самим собой в первую очередь. — так хочется, хенджин? нравится ведь. худосочность, тонкость, острота и резкость. косточки выступающие. щеки впадающие. живот подтянутый. икры упругие. чтобы раздеться было не страшно и не стыдно. чтобы оголяться не только душой, как сейчас, но и телом. чтобы поцелуи клеймили. чтобы тот, кого хочется, смотрел с восхищением, а не отвращением на мягкое и пористое тело. хенджин жмурится. у него сбоит сердце: оно качает кровь, захлебывается, пытается затормозить, но не получается. в организм ввели яд через уши и глаза, тот отравляет, тасует мысли, как карты, заменяя «ты хорош» на «ты отвратителен», перечеркивая «любят не за внешность» и подписывая старым-добрым «встречают по одежке». хенджину очень хочется видеть себя таким, как в отражении, не только в параноидальном состоянии. хочется всегда. везде. со всеми. до идиотского жжения в груди хочется услышать: «ты так похудел, выглядишь лет на восемнадцать, как раньше!», хенджин не слышит другого: ты красиво рисуешь, у тебя цвет глаз такой необычный, как ты закрыл эту сраную сессию на «отлично»?, мне нравятся твои родинки на ключицах, мне нравятся твои руки, мне нравится твои мысли, хван хенджин, и щеки твои нравятся. они милые. и все это голосом минхо. и все это — блажь и фальшь, потому что они были пьяны, бредовы, веселы, искренности там не было ни на йоту, потому что всё, что делает минхо, это касается хенджина за плечо, смотрит на его лицо и говорит всегда это мягкое саркастичное «мило». — хочется, — торжествует зеркальная нежность, пришпиленная к чужой личине, а потом прижимается к зеркалу лицом и руками, — ты только коснись, хенджин, ты только попроси. хенджин приходит к одной простой мысли: он себя не любит. он себя хочет перекроить, заменить детали, которые он считает неисправными, на новые. он себя хочет подогнать под планку всех тех, кто сияет улыбкой с глянца журнала, он хочет услышать не «мило», а «ты красивый» от одного человека, он хочет чувствовать себя в своем теле уютно и уверенно одновременно, а не раздробленно и лениво. потому что хван хенджин себя не любит, видит минусы, игнорирует плюсы, не замечает комплиментов, обижается-обижается-обижается на всех, что они такие все вышколенные, идеальные и любимые, а он один, страшный, толстый и непутевый. хенджин распахивает глаза, сердце заводится, снова начинает бежать. он смотрит на зеркального хенджина, а затем подается вперед, припечатывает свои ладони вровень к его, свое лицо — к его лицу. ему дадут все, что хочет заменить? у него есть список. заберите эти бока, заберите щеки, сделайте выразительнее ключицы, рельефные руки, поджарый пресс. дайте-дайте-дайте. зеркальный хенджин улыбается и выдыхает ему в лицо пар, туманит разум. банчан стучится в дверь ванной, потому что отведенные сорок минут на принятие душа уже закончились, а вода журчит, бьется о кафель. он повторяет: «эй, хенджин, хенджин, хенджин!» на протяжении минуты, а затем выбивает ручку с замком. в лицо ему ударяет приторно-сладкий запах душевого геля, пар клубами стелется по полу. в этом парнике банчан находит хенджина сидящим перед унитазом с двумя пальцами во рту. в сливе — желтовато-кислая муть с остатками вчерашнего ужина. банчан смотрит на счастливое лицо хенджина и впервые за несколько совместных месяцев жизни замечает у виска выжженную пепельную прядь. хенджин никогда не красился в блонд, потому что боится, что волосы испортятся окончательно. но в раковине валяется осветлитель и коробка дешевой краски, невесть откуда взявшаяся. спустя два месяца хенджин теряет в весе пятнадцать килограмм. у него заостряется лицо. большие глаза кажутся навыкате, словно вот-вот повыпадают из глазниц. банчан говорит, что хенджин ест только яблоки и груши, запивает все водой. когда банчан заказывает домой фастфуд и хенджин ест бургеры и картошку фри, то потом закрывается на полчаса в туалете, включая воду. банчан ломал десять замков за два месяца и оттаскивал блюющего хенджина от унитаза. перематывал пальцы, стертые о зубы. хенджин теряет в весе пятнадцать килограмм. красится в пепельный блонд. он похож на нежность, натянутую на быстро сбитое неправильное тело. слишком худое. острое. минхо больше не говорит ему «мило», минхо в принципе с ним мало теперь говорит. только пишет сообщения и порой передает через банчана еду. минхо пишет: — ты мне нравился, хван хенджин. — вернись, хван хенджин. — пожалуйста. но хенджин засовывает в рот два пальца. не минхо, так кто-нибудь другой оценит по достоинству эту нежность.