Искушение

      Чонгук тихо шипел от того, как сильно ворс верёвки натёр чувствительную кожу запястий. Колени от долгого стояния на жёстком льняном ковре даже сквозь плотные штаны саднили тоже, но омега упорно продолжал не поднимать головы и не издавал ни звука, крепко стиснув зубы.       Эти проклятые варвары от него ни слёз, ни стонов боли не дождутся.       В небольшом шатре на окраине временного лагеря он находился не один. Ещё, по меньшей мере, четверо омег делили его участь: кто-то, как и Чонгук, упорно поджимал губы, сдерживая предательские слёзы, кто-то тихо скулил и всхлипывал, разрезая тишину раздражающими звуками, а кого-то просто сильно колотило от страха и шока.       Из всех находящихся в помещении омега хорошо знал лишь двоих, остальные были ему не знакомы — значит, добычей всадников восточной степи стало не только осёдлое племя Чонгука. Перед глазами всё ещё вставали картинки полыхающих крыш поселения и собственная уничтоженная лачуга, которую даже земли священного леса не смогли уберечь.       Для шанью́ гуннов нет ничего святого.       Голова, окольцованная деревянным обручем-оберегом, с которого у висков свисали нити белых яшмовых бусин, немилосердно болела после пережитого стресса и из-за с трудом сдерживаемых эмоций, а вакханалия чужих завываний по правую руку явно не облегчала положения. Двое кешиктенов, что стерегли единственный выход наружу, своими свирепыми лицами отбивали всякую охоту пытаться сбежать: всё равно поймают и вернут обратно, но нет гарантий, что вернёшься в шатёр в прежнем состоянии.       Однако внутри клокотала ярость. Ещё утром Чонгук проводил обряд в честь богини земли и собирал целебные травы в своём лесу, забота о котором перешла к нему после смерти папы, обещал приготовить отвар от бессонницы для малыша Лиёна, а сейчас даже не знал, остался ли тот в живых. Столько забот лежало на плечах, едва не по минутам каждый день расписан, а сейчас он униженно на колени поставлен на чужой земле, не ведая, увидит ли завтрашний рассвет.       Чонгук вздрогнул едва заметно, стоило пологу шатра резко распахнуться, но головы по-прежнему не поднял, взгляд словно сросся с поверхностью ковров. Ему не нужно видеть вошедшего, чтобы почувствовать опустившуюся на плечи силу, словно тяжёлое стёганное одеяло; тихая спокойная поступь сочилась уверенностью, в нос забивался тяжёлый запах жестокости и смерти, отдающий мерзким металлическим привкусом.       Альфа, вне сомнений. И руки его точно по локоть в крови.       За ним следом вошли ещё двое, но замерли почти у самого входа, оттеснив воинов наружу. Высокий звонкий голос приказал охранять вход в шатёр, Чонгук со скрытым удивлением распознал в говорившем омегу.       Надо же, и его полу не чужда жестокость.       — Это все, кто выжил?       Чонгук тихо выдохнул, услышав чуть левее от себя вкрадчивый бархатный голос, сквозивший неприкрытой силой. Казалось, что альфа запросто мог голыми руками разделаться даже с медведем, не говоря уже о человеке. Однако холодность, мелькнувшая в интонации, вынудила его на мгновение скривиться, а суть вопроса на несколько секунд остановила сердце.       Все, кто выжил...       Малыш Лиён больше в его отварах не нуждается...       Связанные за спиной руки дёрнулись от бессилия и глухой ярости. Чонгук никогда прежде не держал оружия в руках, его участью было врачевать болезни и залечивать раны, а не наносить их, но для этого альфы очень хотелось сделать исключение. Хотелось заставить того испытать такую же сильную боль, чтобы знал, каково это — терять тех, кто тебе дорог.       Эти варвары никогда не насытятся своей властью, им всегда будет мало.       — Некоторым удалось бежать, — сквозь зубы выдохнул третий голос — также принадлежащий альфе, судя по стальным ноткам. — Укрылись в лесу за проклятыми болотами, мы не смогли их отыскать.       Надежда, вспыхнувшая в груди, медленно превращалась в чудовище.       — Да пёс с ними, — проворчал по-прежнему стоящий у входа омега. — Сами подохнут там без еды, или зверьё сделает это раньше.       — Скудный улов, — продолжил измываться первый альфа. — Впрочем, и этих будет в избытке.       Чонгук стиснул зубы, чтобы удержать за теми свой язык, с которого так и рвалось ничем не прикрытое презрение. В относительной тишине было слышно, как альфа сделал шаг к первому стоящему на коленях омеге, чьё лицо не выражало никаких эмоций из-за пытавшегося защититься от боли и страха организма. Чужое лицо повертели крепко, но как-то небрежно вцепившиеся в подбородок пальцы, словно рассматривали товар на торгах, и от этого в груди волна ярости лишь усилилась.       — Столько слухов об омегах племени юэчжи́ ходило, — говоривший перешёл ко второму омеге, чьё лицо было залито слезами и раскраснелось, — а на деле и посмотреть не на что.       Взъярившееся в груди пламя смело инстинкт самосохранения и здравый смысл.       — Что дикарь может смыслить в красоте? — Чонгук по-прежнему не отрывал глаз от пола. — Варвар, не имеющий жалости к детям и уважения к старикам, никогда не сумеет отличить драгоценный алмаз от обычного стекла.       Чонгуку было невдомёк, кто именно перед ним, но альфа, осматривающий омег, наверняка был не последним человеком среди гуннов, раз позволил себе решать, кому остаться в живых. За проявленную дерзость омегу могли лишить головы, но смерть его не страшила: встреча с предками, ушедшими в Забвение, была куда привлекательнее перспективы стать заложником шанью, уничтожившего чонгуков народ.       Одним из многих.       Всякое копошение с левой стороны прекратилось. На несколько мгновений стало так тихо — кажется, не слышно было даже дыхания, и то оборвалось после дерзких слов. У входа в шатёр раздалось раздражённое омежье шипение, судя по звукам, кто-то вытащил саблю из ножен, но Чонгука этот звук не напугал нисколько. Для него смерть станет лучшим исходом, ведь в плену у безжалостных дикарей он мог дождаться разве что участи стать одним из многочисленных развлечений в постели.       Подобная участь совершенно не прельщала.       И всё же сердце в груди замерло на мгновение, стоило в поле его зрения попасть паре мягких кожаных сапог, покрытых металлическими пластинками, с загнутыми мысками. Перед взором, ни на мгновение не потерявшим своей ясности, мелькнули длинные пальцы, украшенные тяжёлыми перстнями; он ожидал к себе грубости, но те мягко, даже ласково скользнули по коже подбородка, вынудив поднять лицо вверх.       Из-под панциря альфы, доходящего до колен, выглядывал подбитый простёганный кафтан, на поясе висела длинная изогнутая сабля с засохшими бурыми потёками — наверняка хлебнула сегодня крови вольного народа... К узким рукавам кожаной куртки, надетой под панцирь, от запястий до локтя крепились металлические кольца, верхнюю часть рук от ран защищали наплечники, на левой руке красовалась железная перчатка...       Глаза Чонгука впились в чужие, не рассматривая лица этого чуждого сердцу и душе дикаря, с первых мгновений понять давали, как сильна его ненависть к стоящему напротив. Нефритовые бусины и серебряные колечки, вплетённые в тёмно-зелёные тонкие косы, глухо прозвенели, когда он дёрнул головой в попытке вырваться, но цепкие пальцы не отпустили, а глаза — беда-беда... — посмотрели на Чонгука оценивающе.       И взгляд стал пугающе-довольным.       Словно завоеватель нашёл, наконец, то, что давно искал.       Чонгук по феромонам почувствовал, как напрягся стоящий у выхода омега, его чужая ревность душила и мешала дышать, злость и негодование оседали неприятной горечью на языке. Он ни у кого альф уводить не стремился, ему и этот дикарь не нужен, однако тот иного мнения придерживался, а в омеге, что с ним наравне руки в крови умывал, наверняка даже заинтересован не был.       Но с чего же Чонгуку подобную «честь» оказали?       — Дерзкий и непокорный, — ласково проурчал альфа, глаз от своей добычи не отводя. — Тебя себе оставлю. — И добавил для своего сопровождения: — Остальных в гарем отправить.       Чонгук вздрогнул, стоило альфе точным движением вытащить кинжал из сапога; не сводя глаз с «трофея», тот шагнул ему за спину и ловко лезвием махнул, перерезая путы, что удерживали запястья. Почувствовав свободу, не почувствовал благодарности: из плена верёвки его руки в другой попали — тёплых, но огрубевших от бесконечных войн ладоней.       Его без агрессии, но твёрдо поставили на ноги и подтолкнули к выходу. Чонгук не обернулся, не посмотрел на остальных омег, которых также вывели из шатра под открытое небо. За то время, пока он находился внутри, от временного лагеря гуннов мало что осталось: оружие было собрано в повозки, шатры убраны, костры затушены. Большая часть воинов была пешей, десятина от которых лихо рассаживалась по лошадям, меньшая — взбиралась в махмалы, установленные на крепких спинах огромных мамонтов.       Не сдержавшись, Чонгук всё же обернулся на тихий омежий всхлип и пронаблюдал, как четверых пленников повели в сторону одной из повозок, что собою представляла клетку, сколоченную из тонких деревянных брёвен, так и не развязав им руки. Он ожидал той же участи, однако альфа, что ни взгляда от него так и не отвёл, ни рук своих наглых не убрал, потянул его в противоположную сторону — как раз к одному из мохнатых монстров, что готовились тронуться в путь.       Омега впервые позволил короткому испугу мелькнуть в своих глазах, и то лишь потому, что мужчине, шагающему чуть позади и ведущему его за локоть, невозможно было разглядеть выражение лица. Забираться на зверя пришлось по верёвочной лестнице с деревянными перекладинами; и хотя со стороны та выглядела довольно крепкой, чужие ладони, попеременно поддерживающие его за талию или бёдра, внушали куда больше доверия, пусть и были нежеланны.       Воин, управлявший мамонтом, даже головы в их сторону не повернул, а сам мамонт стоял во главе всего войска — значит, альфа, положивший на Чонгука глаз, был не просто кем-то. Тот должен, по меньшей мере, носить титул го-вана, хоть это и маловероятно. Но обычные тысячник или темник точно не посмели бы разбрасываться приказами насчёт пленных, и Чонгуку впервые стало не по себе.       Вопреки ожиданиям омегу усадили на подушку, и, умостившись рядом, альфа зычным голосом отдал приказ возвращаться в Каракорум. Войско безропотно выдвинулось вперёд, и альфа, сосредоточив всё внимание на Чонгуке, принялся растирать пальцами его покрасневшие запястья. Чонгук зашипел и попытался свои руки выдернуть — не столько от боли, сколько из-за неприязни к человеку, чей меч пролил кровь его народа.       — Не шипи, маленькая змейка, — осклабился альфа, с удовольствием разглядывая чужое лицо, что уже раскраснелось от гнева. — Хотя прозвище тебе подходит — под стать волосам.       Фыркнув, Чонгук вскинул подбородок, зло сверкнув очами. Прежде никто не смел так к нему обращаться: его уважали за силу и навыки целителя, преподносили дары за очередную отвоёванную у смерти душу или сбережённый от напастей урожай. А дикарь чужеродного племени возомнил себя самым сильным и непобедимым, имеющим право прикасаться к Чонгуку, тогда как ни одна рука без разрешения даже кончиков его пальцев не смела ощутить.       — У вас, дикарей, не учат тому, что шаманы неприкосновенны?       Альфа резко вскинул голову, на этот раз основательно по телу пройдясь взглядом, подметив ожерелья на шее с нанизанными бусинами из нефрита, агата и яшмы. На другом деревянные бусины перемежались с пластинками из серебра, третье представляло собой тонкий кожаный шнурок, увешанный крупными клыками, ещё один был усеян янтарными камешками... На тонких длинных пальцах красовались простые серебряные колечки, тыльные стороны ладоней разрисованы хной.       Странно, что альфа сам сей истины не уразумел.       — Тем лучше для тебя, змейка, — клыкасто оскалился, отчего Чонгук лишь сильнее нахмурился. — Шаманов, травников и целителей у нас уважают.       — Звучит не слишком убедительно, поскольку твои грязные лапы всё ещё прикасаются ко мне.       Чонгук не виноват, что шипел голосом. Он бы и зарычал, и укусил, если бы точно знал, что это поможет справиться с диким варваром.       — Ты больше не в своём отсталом от жизни племени, — альфа наклонился ближе — настолько, что шёпот его оседал теперь на губах омеги, который из упрямства не отстранялся и взгляда не отводил. — Ваши шаманы живут обособленно в лесах, никто не смеет нарушать их единение с природой, и нам это также не чуждо. Однако это не мешает мне заявить на тебя права и сделать своим омегой.       Дыхание от подобного заявления спёрло напрочь, возмущение быстро скопилось в глазах недобрым блеском, которое лишь раззадорило сидящего напротив альфу. Не рассматривать того больше не выходило, Чонгук яростно подмечал каждую деталь: длинные светлые волосы, часть которых была заплетена в тугие тонкие косы; ритуальные татуировки у самых глаз, идущие от висков, прорисованы углём, что тут и там уже подстёрся; они же покрывали и верхнюю часть его торса, если судить по выглядывающим из-под горла кафтана рисункам; ожерелья из кожаных ремешков, деревянных и железных бусин и слоновой кости обвивали сильную шею... Даже одежда не способна была скрыть развитую мускулатуру, альфа возвышался над Чонгуком на добрую голову и даже в сидячем положении нависал скалой так, что поневоле почувствуешь себя маленьким и незначительным.       Но Чонгук не был бы собой, если бы его пугали всякие завоеватели.       — Я ни за что по доброй воле не разделю с тобой ложе, дикарь.       Он сам придвинулся ближе и вновь разъярённо прошипел в чужие, растянувшиеся в хищном оскале губы.       — Тем приятнее будет взять эту крепость, змейка.