Искушение

      Путь до столицы гуннов занимал в общей сложности почти трое суток, о чём Чонгук узнал совершенно без удовольствия. Три дня в сопровождении настырного дикаря, который раздражал своим вниманием и бессовестной ухмылкой, словно уже омегу с потрохами получил. Раздражал этот совершенно лисий, бессовестный взгляд, которым Чонгука, однако, раздеть не пытались — наоборот любовались, с пылающим во взгляде восторгом изучая ладную фигуру.       На первый привал альфа скомандовал остановиться в глубоких сумерках на исходе первого дня. Чонгук с некоторым изумлением наблюдал, как армия гуннов стремглав разбила в степи лагерь на ночь; как там и тут, словно островки света, зажглись небольшие костры, на которых проворные баурчи принялись готовить пищу. Он, скорее, инстинктивно, чем осознанно, вертелся на месте поблизости от альфы, с долей нежеланного восхищения наблюдая за слаженной работой воинов. Но вместе с этим вся эта неуёмная энергия до невозможного раздражала.       — Поразительно, насколько легко вы себя чувствуете, — горько усмехнулся омега. — Словно полсуток назад не невинные жизни отняли, а ярмарку в соседнем племени посетили...       Альфа, стоящий чуть позади Чонгука, себе не изменил: по-прежнему омегу как зеницу ока стерёг и от побега, и от чужих алчных глаз, а посему и каждую малейшую эмоцию на чужом лице отслеживал. Несмотря на попытки от себя ненавистные руки убрать, чонгуков подбородок вновь в цепких пальцах оказался зажат, однако у тех не было цели боль причинить — лишь заставить посмотреть на своего владельца.       — Смерть — такая же неотъемлемая часть жизни, как и рождение, змейка, — почти любовно выдохнули ему; было совершенно очевидно, что тяжёлый характер омеги завоевателю пришёлся по вкусу. — Даже в дикой природе сильные убивают слабых ради территории, самок или природных благ, тебе ли не знать этих суровых законов.       — Но люди — не звери, никто не отнимал у вас разум и человечность.       Не оставив попыток вырваться, Чонгук яростно отбивался от альфы, пока его руки не перехватили одной своей, заведя те за спину, а вторую не вплели в копну изумрудных волос, покрепче, но безболезненно прихватив у корней.       — Я убиваю лишь тех, кто идёт на меня с оружием, — твёрдо шепнул мужчина прямо в приоткрывшиеся омежьи губы; крепкая хватка не позволила Чонгуку отстраниться ни на дюйм, когда альфа, ощутимо ткнувшись носом в мягкую щёку, провёл по той дорожку до самого уха. — Но тебе я даю своё слово, омега: никто не посмеет тебя коснуться, никто не бросит в твою сторону косого или недоброго взгляда, иначе смерть станет его наградой.       — А как же мои соплеменники? — гневно взъярился омега, брыкаясь изо всех сил, однако с силой альфы его собственная не сравнится. — Пятилетний малыш тоже твоей жизни угрожал? Или тебя забавляет одна лишь мысль о том, чтобы отнять жизнь у невинного дитя?!       Тихий, но властный и грозный рык на ухо заставил Чонгука вздрогнуть и присмиреть. Волоски по всему телу встали дыбом, дыхание участилось, сердце галопом понесло кровь по венам, гулко и ощутимо ухая о грудную клетку. Это не поддавалось контролю: омега, почуяв сильного доминантного альфу, на уровне инстинктов подчинялась повелению того, не смея перечить, — если б собственную волю имела, вероятно, давно бы навзничь улеглась и развела для завоевателя ноги. Он проклинал свою сущность за слабость, мечтал бы родиться альфой и дать отпор этому дикарю, что посмел теперь распускать свои руки, губы и феромоны, однако физически сопротивляться не мог.       — За все свои тридцать зим я ни единожды на ребёнка сабли не поднял, — не отрывая губ от чувствительного чонгукова ушка, продолжив порыкивать, ответил мужчина. — И мои люди этого сделать не посмели бы — знают, что их ждёт за ослушание. Альфы твоего племени лишили меня папы когда-то и потому не могли даже надеяться дожить до благородной старости, однако я бы не пал так низко, чтобы за чужие грехи наказывать детей.       Чонгук немного виновато прикусил губу и прикрыл глаза, слушая шумное альфье дыхание. Конечно, он знал, что в его племени жили не безобидные земледельцы; когда-то воины племени юэчжи и сами совершали набеги на своих соседей, а всех послов, прибывавших к ним за мирными договорами, безжалостно отправляли в Забвение. Омега слышал от папы, что его о-дедушку изнасиловали товарищи по оружию его же альфы, и тот так и остался неотмщённым. Хуже всего, что и его самого от подобной участи спасал лишь шаманский титул и проклятья, которые Чонгук собственноручно вымолил бы у своих богов для негодяев.       — Я сожалею о твоём папе, — не смягчившись, но искренне произнёс омега. — Однако вы спокойно могли оставить стариков и омег, избавившись от альф. А что в итоге? Шаман юэчжи в плену, а малыши и старшие омеги вынуждены спасать свои жизни в топких болотах!       Глаза мужчины засияли гранатовым цветом, завораживая и подавляя омежье сопротивление окончательно. И в этих кровавых глубинах Чонгук увидел всё то, чего видеть не желал: несгибаемость, суровость и силу, справиться с которой ничто в этом мире не способно.       А ещё чувствовал свою собственную погибель: слишком сильна была доминантная сущность, омега не уверен, что сможет перед той устоять, если альфа вздумает на него действительно повлиять.       — О твоей красоте много слухов по степи ходило, — словно великий секрет, сокровенно зашептали ему на ухо, нарочно касаясь мочки губами: отвлекали и сбивали с толку. — Если бы мои кешиктены тебя ко мне не привели, я бы сам в твою деревню вернулся, каждую пядь земли перевернул, змейка, и никакие проклятья и страшные кары не смогли бы меня остановить. Я выбрал тебя своей парой. Мой альфа выбрал тебя своей парой. Смертью мне угрожай, но тебе от меня не избавиться.       Чонгук едва мог соображать, пока на его внутреннюю сущность давили феромонами так сильно и откровенно. Он ничего не забыл: ни шалых зениц омег, которых уводили из шатра, ни испуганных криков детей, когда на его поселение напали эти бездушные варвары, ни гранатовых рек, паутиной разрисовавших остывшую серую землю, — но сопротивляться этому напору не мог. Перед ним стоял не обычный альфа племени юэчжи, а доминантный альфа гуннов, сильный и искусный воин, явно своих слов на ветер не бросающий.       — И чего ты ждёшь от меня, дикарь? — из последних сил цепляясь за своё природное упрямство, прохрипел Чонгук, и в глазах напротив вспыхнуло восхищение чужим сопротивлением. — Рассчитываешь, что я, услышав это, в ноги тебе кинусь? Буду умолять взять меня и сделать своим?       Алые всполохи в ответ на слова как будто засияли ярче.       — Нет, змейка. Я надеюсь, что ты продолжишь мне сопротивляться, будешь показывать свои острые клычки и коготки и угрожать мне смертью. — Альфа придвинулся ближе, ни единого сантиметра не оставив меж ними, и прямо в приоткрытые малиновые уста пообещал: — А после, когда у тебя не останется сил держать меня на расстоянии, я приду в твой священный лес и пред всеми твоими богами возьму всё, что мне принадлежит: и тело, и сердце, и душу.       Чонгук натурально задохнулся — к своему стыду, не только и не столько от возмущения, сколько от возбуждения, что против воли зажгли внизу живота слова завоевателя. И тихо охнул, когда на его рот обрушились голодным поцелуем; ни разу не мягким, терзающим чувствительные подушечки. Альфьи клыки, не жалеючи, вонзались в те, жадный язык тут же слизывал выступавшие гранатовые капли и нырял в тёплую глубину, словно на омегу уже заявляли права.       Увы, от его губ отстранились до того, как он успел нахального альфу за язык цапнуть.       — Знать бы, за какие свершения такой алмаз в мою шкатулку угодил, — не лесть — искреннее восхищение плескалось и во взгляде мужчины, и в его словах. — Тебя же словно сами небеса специально для меня создали. Меня величаешь дикарём, но и сам совершенно дикий, — остаточно блеснувшие в глазах красные всполохи исчезли, поскольку альфа успокоился, однако выглядеть заворожённым не перестал. — Мы с тобой друг другу идеально подойдём — что в быту, что в постели.       — Разве что в твоих сновидениях, несносный дикарь, — едва не рыкнул Чонгук.       Альфья сущность перестала давить на него феромонами, сопротивляться стало гораздо проще, и он вновь показал свои клычки, как его и просили. Вот только варвар его или не слышал, или каждое слово трактовал совершенно по-своему.       — Попомни моё слово, змейка, — наклонившись ниже, мужчина вновь коснулся губами его уха. — Настанет день, когда ты полюбишь меня без памяти — настолько, что даже твои боги не смогут со мной по значимости соперничать; будешь готов любому самолично глотку перегрызть за меня и проводить обряды, чтобы из своих походов я возвращался к тебе живым.       Замерев, Чонгук прищурился и внимательно всмотрелся в самодовольные зеницы.       Подобные вещи не изрекают уста, не имея за собой весомых доказательств.       — Сколько уверенности и надменности, — презрительно фыркнул и отошёл на шаг, стоило дикарю отпустить его, мазнув напоследок губами по шее. — Нужно быть или прорицателем, или откровенным глупцом, чтобы такими словами разбрасываться. В любом случае, во мне нет желания даже стоять подле тебя, не то что делить с тобой постель.       — Это лишь пока, — загадочно обронив, альфа обернулся, осматриваясь, и снова перевёл внимание на омегу, предвкушающе осклабившись. — И всё же о своей безопасности тебе лучше начать заботиться заранее, поскольку врагов ты умудрился нажить уже сейчас.       Чонгук посмотрел в ту же сторону, куда до этого глядел завоеватель, и увидел омегу в военном обмундировании; тот не сводил с них обоих глаз и выглядел при этом достаточно кровожадным, чтобы он вспомнил: это тот самый омега, который явно имел виды на дикаря. Прошипев сквозь зубы проклятья за свою несчастливую судьбу, Чонгук нахмурился и вперил в альфу недовольный взгляд.       — И куда же подевалось твоё «никто не посмеет тебя коснуться, никто не бросит в твою сторону косого или недоброго взгляда, иначе смерть станет его наградой»?       Мужчина сыто усмехнулся.       — Отрадно знать, что ты запомнил мои слова. Но поскольку нашей связи ты продолжаешь упорно сопротивляться, а защищать я могу лишь своего омегу…       — И как же я могу стать твоим, как ты того желаешь, ежели меня убьют гораздо раньше?       Чонгук прикусил язык и пожалел о своих словах уже в следующее мгновение, поскольку альфа вновь приблизился к нему и, предугадывая дальнейшие действия, завёл руки ему за спину, вынудив оказаться в своих объятиях.       — То есть эту возможность ты всё же допускаешь, не так ли, змейка? — Омега лишь злобно на него глазел и стискивал зубы, чтобы с губ не сорвались проклятья, о которых сам же потом пожалеет. А с ним продолжили играть, вкрадчиво зашептав: — Уже представляешь, как это будет? Как глубоко в тебе окажется моя плоть, и сколько наслаждения это единение доставит нам обоим?       Нет, с этим дикарём просто невозможно было разговаривать. Потому как каждое его слово заставляло всё омежье нутро Чонгука полыхать багряным пламенем, посылало дрожь по телу, которая от чужих хищных глаз не укрылась. Эти реакции он был просто не способен контролировать, ведь его даже внутренняя омега предала, выбрав этого дикого варвара в качестве подходящего альфы для продолжения рода. От возникающих в голове неуместных мыслей щёки пекло, словно от раскалённого масла.       А тот словно все его помыслы без труда считывал.       — У нас получатся невероятные дети, — альфьи глаза чуть заволокло мечтательной дымкой. — Сильные и стойкие, как их отец, и мудрые и несгибаемые, как их прекрасный папа.       Чонгуку одновременно захотелось и выть в голос из-за невыносимости этого дикаря, и мечтательно прикрыть веки, потому что воображение уже нарисовало эту слишком желанную картинку.       Грозный завоеватель, что лишь в кругу своей семьи становился ласковым и любящим отцом и мужем.       — Никогда больше не смей приближаться и прикасаться ко мне без моего позволения, — вопреки потаённым желаниям прошипел он. — А судя по силе моей ненависти к тебе и твоим варварам, ждать придётся очень долго.       Ему снисходительно улыбнулись — словно родитель, знающий то, чего не знало его чадо.       — Хотя бы себя не обманывай. Я чувствую, что твоя омега уже приняла меня как своего альфу. Бегай от меня, прячься, кусайся и шипи, но не лги, Чонгук.       Он вздрогнул было, услышав из чужих уст своё имя, но быстро успокоился: раз уж слухи о нём сумели даже до гуннов добраться, неудивительно, что дикарь его знал. Альфа щёлкнул его по носу перед тем, как толкнуть в сторону самого большого шатра, который едва не кричал о статусе своего обладателя.       Последнее, что Чонгук видел перед тем, как тяжёлый полог отделил их двоих от остального лагеря — это полыхающее яростью лицо омеги, который, похоже, увидел в нём своего соперника.