Искушение

      Глухой стон с губ сорвался от боли, что вспышкой пронзила правый висок. В голове шумело, словно после бочки молочной водки, хотя Чонгук точно помнил, что за истекшие четыре месяца и капли в рот не брал. С трудом пытаясь от головокружения избавиться, омега потянулся было руками многострадальную помассировать, однако обнаружил, что те за спиной связаны.       Что ещё за напасть?       Распахнув веки и от света яркого на мгновение зажмурившись крепко, Чонгук проморгался и хмуро вокруг осмотрелся, незнакомый шатёр и одежду пыльную на себе подметив. В груди на мгновение паника вспыхнула — каким образом в этом месте оказался, когда направлялся в священный лес?.. — однако затихла быстро: жизнь с завоевателем его стойким и бесстрашным быть научила.       Раздавшийся снаружи громкий смех вздрогнуть вынудил, но то от неожиданности; Чонгук не мог наверняка сказать, как долго здесь находится, но уверен, что Тэхён его уже ищет. Он по-прежнему шаманом оставался и жизнь чужую ценил, однако ж губы его в кровожадной улыбке растянулись, стоило представить, что суровый мужчина с его похитителями сотворит.       Чуть брови к переносице сведя, взгляд к выходу устремил. Поскольку шатёр был распахнут, ему труда не составило разглядеть спины своих сторожей, что, руки на рукоятях саблей устроив, не отходили ни на шаг, чей-то наказ исполняя. А стоило третьей паре сапог в поле зрения появиться, Чонгук губы поджал и из взора всякую жалость убрал, оставив холодное равнодушие.       — А, уже очнулся, — довольной улыбкой сияя, в помещение вошёл темноволосый альфа, чья коса едва ли доставала до лопаток. — Полагаю, у тебя масса вопросов, и я дам ответ на все — после того, как нанизаю на кол голову твоего брата.       Голову вбок наклонив, Чонгук нахмурился, сказанное усвоить пытаясь: единственным ребёнком у своих родителей был, а потому и не сразу понял, что не о нём говорили. Глаза прищурив, осознал, что его явно с Эрдэнэ спутали, а саблю для Тэхёна точили, кровавой расправой жажду утолить желая. И всё же признаваться не спешил, решив недалёкому альфе на сей раз подыграть.       — Вот как? — Голос был насмешки полон, что его пленителю не по душе пришёлся. — Считаешь, что сумеешь самого сильного завоевателя восточных степей одолеть? Ты или глуп, или весьма самонадеян, но и в одном, и в другом случае цели своей не достигнешь — сам с головой распрощаешься.       Клыкасто осклабившись, альфа чужие слова всерьёз не воспринял.       — Поэтому ты и здесь — чтобы твой брат стал более сговорчивым и не наделал глупостей. Однако, — тот ближе шагнул, вынудив Чонгука отпрянуть на инстинктах и сильнее спиной в дерево вжаться, — привязывать тебя к столбу моим людям не стоило. Сбежать отсюда тебе всё равно не удастся, да и не твоя вина, что твой брат — такая кость в горле.       Чонгук губы поджал, пока его руки от плена верёвок освобождали, и принялся запястья саднящие растирать, недоверчиво в сторону мужчины косясь и на несколько шагов отступая. И всё же, несмотря на угрозу, что от того исходила, не было в его сердце ни капли страха: Тэхён его обязательно найдёт и покарает всех, кто посмел хотя бы пальцем его кожи коснуться. Немного волновало только собственное состояние и травы, что ему в еду подсунули, дабы похищение облегчить.       Лишь бы вреда не причинили.       По-свойски осмотревшись, Чонгук взгляд на альфу перевёл, вновь насмешку вернув, поскольку чужая неосведомлённость здорово его забавляла. Мужчина же причин такого веселья осмыслить не мог, уверенный, что омега перед ним дрожать, подобно осиновому листу, должен, плакать и умолять позволить ему домой вернуться, и потому хмурился, с недоумением на него глядя.       — Полагаю, ты не считаешь меня достойным соперником новому шанью, — хмыкнул альфа, неверно эмоции Чонгука истолковав. — Но поскольку он семью свою слишком сильно ценит, не сможет мне навредить, если не хочет, чтобы ты пострадал.       — О семье ты сказал правильно, — улыбка омеги стала снисходительной. — Но ложные знания острой сабли опаснее. — Чонгук, стол со свитками обойдя, уверенно на подушки уселся и бесстрашно с серебряного подноса взял яблоко. — И когда Тэхён доберётся до того, кто похитил его омегу — беременного омегу, — в доказательство ладонью пока ещё небольшого животика коснулся, с удовольствием отметив, как лицо альфы на мгновение побледнело, — не найдётся никого, кто сумел бы тебя спасти от грядущей участи.       Щедро яблоко откусив, он зажмурился блаженно, стоило сладкому соку языка коснуться. Отравленным быть не боялся — эти фрукты не ему предназначались, а потому были для него вполне безопасны. А вот похитителю его безопасного места для себя во всём мире не сыскать.       Завоеватель всюду отыщет и головы лишит.       — Беременного омегу..? — словно эхо, повторил мужчина, а после побагровел и сквозь зубы, голос повысив, рыкнул, в сторону выхода глядя: — Октай!       В шатёр, ни мгновения не мешкая, ещё один альфа вошёл, в военное обмундирование облачённый, и перед своим предводителем предстал, явно готовый любой приказ исполнить.       — Мой вождь… — начал было в уважительных словах рассыпаться, однако хлёсткой пощёчиной был прерван и растерянно на мужчину уставился.       — Ты кого мне сюда приволок?! — альфа, с эмоциями не справляющийся, принялся туда-сюда сновать, мельтеша перед глазами. Чонгук, ни на грамм не впечатлённый, продолжил спокойно яблоком хрустеть. — Я просил тебя младшего сына Тоуманя выкрасть, но ты и с этим не справился — похитил омегу завоевателя!       Вздрогнув едва заметно, воин опасливо в сторону упомянутого взглянул и сглотнул, осознав, какие беды на голову своего вождя взвалил. Тэхёна многие предпочли бы мёртвым увидеть, однако никому из его злопыхателей не под силу было с ним совладать, и потому этот горе-альфа решился совершить самую большую ошибку в своей жизни — и наверняка последнюю.       — Но шпион, которого вы в сарай подослали, на него указал… — оправдывался стражник. — Никто из ваших воинов вживую Эрдэнэ не видел, мы лишь исполняли приказ…       — А самому проверить омегу в голову не пришло? — продолжил бесноваться мужчина.       — Нас могли поймать, нужно было действовать быстро…       — Вы и надействовали, — усмехнулся молчавший до этого момента Чонгук, приковав к себе внимание обоих. — Теперь ваши головы станут трофеями в бесчисленном списке шанью.       Едва договорить успел, как снаружи шум и крики послышались, оповещая о нападении на лагерь чужаков, что в лоб идти не боялись и всё сметали на своём пути. У Чонгука сердце быстрее и громче забилось, стоило ему приближение мужа ощутить, который свирепо себе путь к любимому омеге прокладывал, за спиной оставляя горы трупов. Глаза заслезились внезапно: хотя шамана с его завоевателем разлучили не так давно, всё внутри тосковало и требовало в родные надёжные объятия вернуться, что от любых бед защитят и укроют.       Стоявшие в шатре альфы за сабли схватились. Воин помещение покинул, намереваясь своего вождя защищать, тот же внутри остался, то и дело на омегу взгляды бросая, будто вопрошая, сумеет ли этот день пережить. Чонгук ему и намёка на надежду не дал — голову вскинул гордо и отвернулся, мужа своего ожидая.       Битва спешно до шатра вождя добралась, и стоявшие у входа в тот воины преградить Тэхёну путь не сумели — были отброшены верными кешиктенами и жизни лишены. Тэхён же, глаз от шатра не отводя, внутрь стремительно вошёл и первым делом своего шамана взглядом отыскал, дабы удостовериться в его невредимости. Чонгуку достаточно было улыбнуться и жемчужинами, в которых слёзы блестели, сверкнуть, чтобы глаза альфы красным вспыхнули, пугая стоящего напротив.       — На многое могу закрыть глаза, но за то, что в сторону моего омеги даже посмотреть посмел, попрощаешься со своей никчемной жизнью.       Пленителю Чонгука нужно было отдать должное: тот при виде противника не затрясся, словно ковыль на ветру — твёрдо чужой гневный взгляд встретил.       — Умел бы жадным не быть и властью делиться — не нажил бы столько врагов и сейчас со своим омегой сидел бы в своём сарае, завоеватель, — выплюнул тот.       — Вам, шакалам, никогда не насытиться, — в тон рыкнул Тэхён. — Сколько с вами ни делись, всегда будете желать большего. А потому единственный выход — рубить ваши головы, чтобы некому было чужим территориям завидовать и на самое дорогое замахиваться.       Не став более на пустую болтовню распыляться, шанью саблей окровавленной взмахнул и на врага своего яростно кинулся. Чонгук, всё же волнующийся немного за мужа, за сражением наблюдать не стал, отвернувшись и зажмурившись — только ладонью живот поглаживал для собственного успокоения.       Казалось, этот простой жест заставил Тэхёна ещё сильнее рассвирепеть: вместо того чтобы дома находиться в окружении любящих людей, его омега в чужом грязном шатре ютится, оберегая их дитя от угроз и явно испытывая стресс.       Звуки сражения раздавались недолго — всего через несколько минут Чонгук услышал, как вошла в горячую плоть острая сталь, как захлебнулся хрипами павший на колени альфа, силясь ладонями остановить хлещущую из шеи кровь. Уже повернувшись, увидел, как тот пытался хоть слово выдавить, однако звуки лишь кровью на его губах пузырились, жизнь медленно покидала тело, заставляя глаза стекленеть и равнодушно закатываться.       Сглотнув, Чонгук в этот раз даже не испытал рвотного позыва: будучи мужем жестокого правителя, всякого навидался и в какой-то мере свыкся.       А вот то, что Тэхён к нему подходить не спешил, удручало.       — Столько искал меня и даже головы не повернёшь? — мягко обратился к мужу, зная, что после сражения тот всегда порывист и резок.       Однако альфа лишь вздохнул тяжко, и эти удручённо опустившиеся плечи отчего-то нагнали на омегу тоску.       — На мне чужая кровь, не хочу, чтобы ты испачкался…       А Чонгук в противовес словам всем существом ощутил, как необходимо было мужчине рядом оказаться и в их безопасности убедиться.       — Иди сюда уже, глупый, — пожурил беззлобно, с облегчённым выдохом отметив, что тот упрямиться не стал — стремительно развернулся и к нему кинулся.       Шумно на колени пав, Тэхён позволил в свой взгляд волнению и страхам ввернуться, лишь своей любви демонстрируя, как сильно за мужа испугался, поблизости утром не найдя, и как за состояние их крохи переживал, не зная, как с ними обращались.       — Меня никто не тронул, — улыбнувшись совсем иначе, ласково альфу по щеке погладил, пачкая ладонь в гранатовом, но не гнушался ни в крови замараться, ни вдыхать металлический запах. — Лишь руки связали и то ненадолго.       — Но даже за это гореть им в Забвении праведным огнём, — рыкнул мужчина сквозь зубы и тут же смягчился, согнувшись и лицом к животу Чонгука припав.       Он же, безграничную любовь к своему мужу чувствуя, пальцы в волосы на затылке вплёл и принялся массировать тот расслабляюще, давая возможность удовлетворить свои альфьи потребности, делился нежностью, которой со временем меньше не становилось — та лишь всё больше росла.       — Нигде не болит? — вскинувшись, Тэхён, по-прежнему на коленях стоя, лицо омеги в ладони взял и в глаза внимательно всмотрелся.       — Ничуть, — чуть голову повернув, он впадинку легко поцеловал, продолжая успокаивать, и лишь после этого ощутил, как мужчина напротив расслабился.       — Хорошо, — выдохнул тот, мужа в объятия притянув. — Не выношу твоей боли. Уж лучше пусть меня истязают, я всё вытерплю — только не твои слёзы.       И Чонгук плачет — не от боли, а от любви, что из сердца ежеминутно рвалась к единственному альфе в его жизни.       Точно знал: его от всех бурь укроют и страданий причинить никому не позволят.