pop rocks with stars

      Темнота проглатывает комнату, но им не нужно включать светильник. Это почти магия — то, как горит и плавится кожа от прикосновений.       У Майка в полутьме глаза похожи на шипучку со вкусом колы — он такую притаскивает в один из вечеров, а папа, закатывая глаза, рассуждает о вреде сладкого. Джейн смешно — в конце концов, вафли на завтрак — как символ их странной маленькой семьи.       У Майка в полутьме глаза поблескивают какой-то новой, пока неизведанной эмоцией, утопающей в чернилах затекающих на радужку зрачков.       Джейн любит узнавать новое.       Это почти как изучать новые слова — новые грани, сколы эмоций и ощущений. Для них она создает отдельную тетрадку.       Майк обжигает дыханием губы и вдруг съезжает ниже, в ямку за ухом, и полумрак комнаты наполняется разноцветными кристалликами шипучки со вкусом звезд.       Джейн не любит расстраивать папу, он старается, правда, старается, пусть иногда и давит лавиной горького недовольства, но Уилл однажды говорит о том, что родители иногда тоже дети и не умеют разговаривать вслух о том, что на душе, поэтому они предпочитают играть в прятки.       Она эту игру апельсиновым солнечным летом осваивает мастерски — подслушивает папин разговор по телефону, узнает, что тот будет весь день на работе у Джойс Байерс, и зовет Майка в гости с робкой усмешкой.       Уилл прав — родители иногда тоже дети.       Папа тоже играет в прятки, Джейн прекрасно понимает, видя, как тот смотрит на маму Уилла, когда та заглядывает в гости.       Так Майк смотрит на нее.       И у нее под кожей взрывается шипучка в местах осторожных прикосновений.       Она запишет их в отдельную тетрадь.       От Майка пахнет карамелью и апельсиновым шампунем Уилла, Майк осторожно оглаживает пальцами ее талию под широкой папиной рубашкой, его яркие, алые — как сияющие огоньки гирлянд — губы скользят по ее шее, и Джейн узнает новое — то, как заполошно бьется сердце в ритм с музыкой, хрипло вырывающейся из магнитофона.       Так из нее вырываются случайные выдохи, застревая в горле.       Джейн хочется исследований, хочется по-детски хитро провернуть с Майком то же самое, и она путается пальцами в его мягких темных кудряшках цвета кофе, на секунду вглядывается в шипучку со вкусом колы и отбирает его вдох губами.       Скользит языком по нижней, плавится от жара — внутри и снаружи, а шипучка взрывается мириадами созвездий под кожей.       Она цепляет голые руки Майка короткими ногтями, желая оставить на них алые отсветы гирлянд, повторяет его движения — отличное упражнение на запоминание — спускаясь поцелуями к шее, скользя языком.       И та на вкус как соленая карамель или кленовый сироп, которым они с папой поливают вафли на завтрак.       Джейн любит сладости.       Джейн любит Майка.       Он сладкий — с легкой кофеиновой горчинкой от спутанных эмоций, которые она не понимает. Которых она пока не знает.       Но с Майком Джейн готова учиться. Записывать в тетрадку свои победы в виде отличных оценок за идеально-выполненные упражнения. Наверное, ей бы понравилось в школе.       Если в этой школе ей оценки выставляет Майк — своими рваными выдохами ей в макушку, стиснутыми на талии пальцами — до синяков, что по цвету как кислотные леденцы, обжигающими прикосновениями, от которых под кожей шипучкой взрываются звезды.       Этими странными звуками, которые он издает — Макс назвала их стонами — и тем, как каждый раз ало смущается от осознания. Его щеки горят отсветами гирлянд, а ее затапливает что-то теплое, щемящее, что одновременно бесконечно приятно и чуточку больно.       Нестерпимая нежность.       Потому что Майк — ее личный супергерой — вдруг прячет пылающее лицо в ладонях, поглядывает на нее поблескивающими в полумраке глазами из-за сдвинутых пальцев.       Джейн улыбается — эту контрольную она сдает на «А с плюсом».       — Ты ч-что… Майк? — дыхание по-прежнему сбивается, губы случайно врезаются в его бледную шею, что идет милыми пятнами и мурашками.       — Извини, — странно высоко отвечает он, и Джейн хмурится — она не любит что-то не понимать.       — За что, Майк?       — Ну, я… как девчонка… поплыл.       — Поплыл? В смысле? Мы же не на озере.       — Ну, это когда… к-когда настолько хорошо, что я не смог сдержаться… и…       — Застонал? — Джейн вновь хмурится. — Макс сказала, что стоны — это классно. Это значит, что тебе нравится.       — Макс, — Майк вторит ей, хмурясь тоже, и между ними растекается кофейная горечь. — Какое ей дело? Просто… просто давай забудем?       — Нет, Майк, — Джейн любит не просто учиться, она любит сложные задачки. Майк, как правило, — одна из таких.       Она осторожно касается его ладоней, отодвигая их от лица, сплетая пальцы воедино. Майк поблескивает на нее смущенной шипучкой — под кожей звезды.       — Мне тоже нравится. И мне нравится, что тебе нравится. А значит, в этом нет ничего стыдного, правда?       — Правда, — тихо шепчет Майк, по-прежнему не сдвигаясь с подушки в ее сторону, и Джейн берет это на себя — иногда и она может задавать новые упражнения.       Вновь скользит по солено-карамельной коже языком, влажными алыми поцелуями — к ямке за горящим огнем ухом.       Майк тоже отлично учится.       Рваный выдох превращается в стон, почти что скулеж.       В темноте комнаты рассыпаются звезды.       …Ей холодно так, что зимняя папина куртка не греет даже в стенах палаты. За окном — алое зарево. Не закат, не отсветы гирлянд — кипучая кровь.       Они победили. Победили?       Она проиграла.       Не Первому даже — самой себе. Не справилась. Не спасла.       Майк бьется на кровати в почти что конвульсиях. Снятся кошмары. От его прикосновений под кожей давно не звезды — от них в жилах стынет кровь, потому что они пропитаны едкой горечью, удушающей болью.       Этот урок Джейн выучивает мастерски. Когда закатываются глаза, и ты не контролируешь ни единую мышцу своего дела, а все потому, что человек, синонимом к которому было слово «любовь», затылком врезается в потолок скрипучего дома и буквально ломается, разбивается на осколки.       И она не в силах это предотвратить.       Этот урок Джейн выучивает мастерски. И знает — Майк поймет тоже. Не сможет не понять.       Она осторожно расцепляет их сплетенные пальцы — настолько родные друг другу, что уже почти вросли. Теперь Майк — семья. Как папа. Как Макс. Как Уилл.       Джейн поправляет сбившийся плед, меняет компресс на горящем лбу, вокруг которого рассыпались отросшие грязные кофейные кудри — почти корона.       Она не сомневается — Майк понесет ее, как и всегда, гордо. Как лидер.       На секунду бросает взгляд за окно — алые отсветы, почти кровавые, это огни фонарей вокруг здания протыкают насквозь душную черную ночь.       У Майка теперь такая — всегда. Пробирает дрожью.       Стены лаборатории пропитаны скорбью. Словно смерти были не в городе — здесь.       Потому что здесь в какой-то степени умер Первый. Здесь в какой-то степени немножко умерла она.       Кабинет Оуэнса пропитан затхлым привкусом лекарств и пыльной бумаги, приторным ароматом пирожных из столовой, которую открыли совсем недавно.       Они сливочным влажным кремом растекаются на языке, и Джейн противно.       Кажется, она больше не любит сладости. Теперь ее от них приторно-кисло тошнит.       Майк поймет — он всегда ее понимал.       Ее любовь по-прежнему тает в алых отсветах гирлянд, пусть шипучка растворилась — она превратилась в терпкую горьковато-кофейную нежность, от которой щемит сердце.       Оуэнс встречает ее теплой понимающей улыбкой.       — Здравствуйте. Мне кажется, что мои способности шире, чем мы думали. Что… что, если мы продолжим исследования?..       — Мистер Уилер будет очень тебе благодарен, если это окажется правдой.       Взрослые — тоже почти дети. Мистер Оуэнс любит разгадывать сложные головоломки. Теперь Джейн — одна из таких.       А она по-прежнему мастерски играет в прятки.       Раньше пряталась от папы с Майком, чтобы под кожей шипучкой взрывающиеся звезды, теперь папа помогает ей спрятаться от Майка.       Конечно, он поймет. Они теперь — настолько родные, что уже почти вросли. Семья.       А для семьи она готова выучить самый горький урок. Решить самую сложную задачку.       И, быть может, в теплых объятиях Майка Джейн больше никогда не почувствует взрывающуюся под кожей карамель, но сможет — хотя бы на краткое жалкое мгновение — вернуть ему их.       Искристые звезды, сиянием прошивающие темноту.