Агата. Век XVIII

Через несколько дней после музыкального вечера Глеб проснулся с мыслью, что пора что-то предпринять: только вчера во время прогулки графу дважды померещился Вадим. Муза и собственное тело предательски сговорились - темноволосый музыкант преследовало его неотступно: днём - в стихах, ночью - во снах. Пока решимость не отказала Глебу, он приказал отправить слугу в дом Апраксиных да разузнать про местного музыканта по имени Вадим. Граф де желает нанять его на вечер. Когда следующим утром граф открыл глаза, ответ от музыканта уже поджидал его. В письме было сказано, что музыкант Вадим N с превеликим счастьем будет музицировать для Его Сиятельства и приписывает даты, в которые он ангажирован и никак не сможет иметь честь музицировать в доме графа Самойлова. Глеб улыбнулся. Сегодняшний и завтрашний вечера музыканта свободны. Граф, не откладывая дело в долгий ящик, пригласил музыканта сегодня же и после обеда получил подтверждение от Вадима. Вадим уведомлял, что вечером граф может полностью им располагать. Граф Самойлов втянул воздух в сладком предвкушении.

***

Вадима проводили в графский кабинет. Кабинет был пуст. Вадим огляделся. Посередине комнаты стоял клавикорд. Рядом располагался небольшой диванчик, у окна - круглый стол с письменными принадлежностями и бумагами, а у входа вдоль стены до самого потолка тянулись стеллажи книг. В стене, что справа от двери, в которую вошел Вадим, была еще одна дверь - из неё-то, не заставляя себя ждать, появился граф. - Приветствую вас! – вошёл он в кабинет, тепло улыбаясь. На графе был голубой домашний халат, под которым кокетливо-фривольно виднелась сорочка и в тон халату домашние туфли ручной работы из голубого сатина с белыми заячьими помпонами. В халате встречать гостей не возбранялось, а выставленная наружу сорочка подсказала Вадиму, что правильно он угадал в графе нелюбовь к строгим условностям. - Я был восхищён вашими талантами на вечере у Апраксиных, и в ещё большем восторге от того, какую примечательную пару мы с вами составили. - Присаживайтесь, - граф указал Вадиму на диван и сам сел рядом. - Считаю, что мы обязаны продолжить совместное музицирование, как вы полагаете, любезный Вадим? Если Вадим и был удивлён необычным поведением графа, то никак не выдал себя. Лишь смущался от лестной похвалы и застенчиво улыбался: - Это честь для меня, музицировать с графом Самойловым. - Друг мой, давайте не станем чиниться этим вечером. Сегодня вы и я - не граф и музыкант, сегодня мы два человека, влюбленных в музыку. Согласны? Если граф хочет, чтобы они притворились друзьями, Вадим возражать не станет - он привык к чудачествам господ. - Вот и славно. Спойте мне, - граф указал рукой на клавикорд. Вадим сел за инструмент, откинул полы того же синего камзола, в котором граф его встретил в прошлый раз, с видимым удовольствием опустил руки на клавиши и сыграл несколько аккордов, пробуя инструмент. Довольный, он повернулся к графу и осведомился, чего тот изволит слушать. - Спойте мне пастораль Перголези, ту, что вы в прошлый раз исполняли. Пока Вадим пел, граф смотрел на него, чуть подавшись вперёд. - Выпьем вина? - спросил он, когда Вадим кончил играть. - Благодарю Вас, Ваше сиятельство, я не пью на работе. Граф позвал слугу и велел принести вина. - Сыграй что-нибудь на своё усмотрение, - попросил он Вадима. Вадим заиграл легкую, живую сонатину, всегда уместную для светского вечера. Клавикорд звучал ощутимо тише клавесина и, неподходящий для просторных, шумных гостиных, он отлично вписывался в небольшой кабинет. Нечасто Вадиму удавалось играть на клавикорде, невозможно сразу привыкнуть к нему после клавесина, но он с наслаждением отмечал, как меняется громкость звучания под чуткими его пальцами. Слуга принес вино. - Я сам разолью, - граф движением руки отослал слугу. Он взял два полных бокала с вином и присел на диван. - Идите сюда, Вадим, выпьем. Вадим не стал перечить. Он сел рядом и впервые внимательно рассмотрел графа: серо-голубые глаза с поволокой, умное лицо, ленивый взгляд. Не похож на чудака. Они пели, играли и пили. Смех графа становились всё громче: он то клал руку Вадиму на плечо, то хлопал его по спине. Граф был настолько непосредственен, что иногда Вадиму казалось, Его Сиятельство переходят все рамки приличий. В то же время Вадим с удивлением понял, что ему по-настоящему весело и интересно подле графа. Казалось, что нет ничего естественнее вот так, вдвоём, музицировать. - Ну что ж, покончим с музыкой на сегодня? Вадим тут же поднялся и поклонился: - Как вам будет угодно, Ваше Сиятельство. - Вот тебе уплата за труды, - граф протянул пару монет. - Благодарю Вас, Ваше Сиятельство. - Голос твой, как лучший бархат с Гостиного двора, - граф Самойлов подошёл ближе. - Сними парик, – внезапно приказал он. - Зачем это? – недоверчиво покосился певец. - Поглядеть хочу, какой ты есть. - Не буду, - упрямо сказал Вадим, - я к вам петь пришел, а без парика мне ходить не надобно. - Не упрямься, хороший, сними. Не прячь красоту – небось, слышал, я большой ценитель искусства разного. Вадим поколебался, но парик с головы стянул. Тёмные кудри рассыпались по плечам, карие глаза стали ярче, а кожа - белее, и румянец заиграл во всю щёку. Граф задержал дыхание ненадолго и шумно выдохнул. - Хорош. Кровь с молоком, - протянул граф Самойлов, обходя гостя вокруг. Вадим замер. - Сколько лет тебе? - Тридцать один, - ответил Вадим, настороженный сменой барского настроения. - А что, как у тебя с деньгами? – поинтересовался граф. - Достаточно ли? - Не жалуюсь, Ваше сиятельство, - чуть более задиристо, чем полагалось отвечать графу, сказал Вадим. - Заработать хочешь? Больше, чем сегодня, намного больше, – граф помахал перед глазами маленьким цветным мешочком. - Что делать прикажете? Петь? - Не петь, - низко протянул граф. - А что же? – голос Вадима стал подозрительным. - Давеча ты усладительно пел для гостей, теперича - для меня. У тебя хорошо получается – услаждать, - граф положил ладонь на щеку Вадима, которая тут же стала пунцовой, и провел рукой вниз к шее. - Шейка белая, - голос графа стал совсем хриплым, медовым, - кожа-то какая… - он медленно склонился и припал губами к нежной коже, вызвав у Вадима вздох изумления. - Что вы делаете? – тихо спросил тот, но не сделал попытки отстраниться. Руки графа Самойлова ловко расстёгивали ему камзол. Дойдя губами до шейного платка, граф выпрямился и посмотрел на Вадима. Графские губы влажно блестели. Вадим глядел на них против воли. Маленький рот мог бы затеряться на пухлощёком графском лице, не посмев тягаться с большими глазами и соразмерным им носом, но жеманный изгиб тонкой верхней губы и не равная ей по-детски пухлая нижняя притягивали взгляд. Обещание удовольствия и чистота, порок и невинность. - Ваше сиятельство, что же вы делаете? – жалобно спросил Вадим, пытаясь соблюсти остатки приличия. - Ты что же, Вадиша, девка невинная? Сам не знаешь? - усмехнулся граф. Он посмотрел на губы Вадима, еще более капризные, чем у него самого. - А и правда – девка: губы-то какие пухлые - вишня в сахаре, - и произнеся это, впился губами в рот Вадиму. Вадим не отвечал на поцелуй, губ не размыкал и не отталкивал, стоял, словно заколдованный, не зная, бежать подальше от сраму или заработать деньжат, которых всегда не хватало, тем более… тем более, что граф ему совсем противен не был, и пугало это пуще графской ласки. Граф отстранился. - Открой ротик, Вадиша, - он провёл большим пальцем по нижней губе Вадима и оттянул её вниз. Приподняв подбородок, граф сквозь длинные светлые ресницы полюбовался на результаты трудов своих. Вадим остался стоять с приоткрытым ртом. Губы Вадима совсем не походили на крохотный благопристойный рот, который обязан был рисовать уважающий себя художник. Малиновые, спелые, бросались в глаза и в любой момент придавали лицу выражение чувственное, а подчас - сладострастное. - Поцелуй меня, Вадиша, - выдохнул граф и приблизился к лицу Вадима, - ну, что же ты? - Батюшка, не губите. Как же это? – зачастил Вадим. - Два мужика - срам-то какой. Не по-христиански оно. - Отчего не по-христиански, соколик мой? – низкий шёпот сковывал волю певца. - Всё, что по любви - богоугодно, - граф гладил Вадима по шее, нежно и жадно шарил руками по груди и спине. - Ну же! – властно, но мягко притянул он задышавшего чаще Вадима, положил его руки себе на талию. - Поцелуй меня. Кто со мной ласков, того не обижу: и поцелуями одарю, и монетами, - граф медленно положил бряцающий железом мешочек в карман Вадимова камзола и прикоснулся губами к приоткрытому рту. Поцелуй этот отличался от всех, что знал прежде Вадим. Умелые и уверенные губы графа увлекали за собой, но главную роль не предлагали. С женщинами было иначе - с женщинами вел Вадим. И никто из них по-хозяйски не проникал языком в рот Вадима, не пробегался легко по зубам и не ласкал языком его язык. Граф немного отстранился и провел кончиком языка по губам Вадима, и тот застонал от острого наслаждения. Он прижался к графу, обхватив его крепко руками, приник к нему всем своим сочным телом, особливо прижимая пах к его и, забыв про христианство, страстно ответил графу на поцелуй. Он забыл про срам, про бога и людей, он и себя едва помнил. Неизведанное доселе удовольствие захватило его и Вадим, ценивший телесные радости как никто другой, решился вкусить его бесстыже и до конца. Граф, почувствовав отклик, положил ладони на налитые ягодицы Вадима и прижал к себе. Вадим снова застонал, сильнее прежнего и, прервав поцелуй, откинул голову немного назад. Граф тут же приник к пухлой шее. - Пойдем, Вадиша, - он посмотрел на Вадима. - На кровати будет мягче. Вадим разлепил осоловевшие глаза и увидел, что граф смотрит на него мутными, почерневшими от похоти очами. - Ваше сиятельство, - бездумно прошептал он, поглядев на приоткрытые влажные губы графа Самойлова, алеющие от поцелуев, и снова потянулся к ним. Граф прижал ладонь ко рту Вадима и провел ею вбок и к подбородку, отчего глаза Вадима закрылись, а нижняя губа съехала вниз. - Сделай мне одолжение, милый ангел, - граф наслаждался зрелищем, - зови меня теперь по имени. Называй меня Глебушка. - Но я не могу, не положено… - прерывисто, тяжело дыша, возразил Вадим. Граф положил ладонь тому на промежность, ласково поглаживая и сжимая. - Я жду, Вадиша, - проговорил он Вадиму в ухо, не переставая поглаживать его пах. От низкого, дурманящего голоса и сладкой ласки Вадим совсем потерял голову, снова закрыл глаза, выгнув шею, и с силой, надрывно, почти выкрикивая, будто сметая последние рубежи, будто одним словом, как приговором, меняя судьбу, простонал: - Глебушка-а-а... Граф на миг посерьезнел, жадно вгляделся в лицо Вадима, но вскоре довольно улыбнулся. - Так-то лучше, - и повлек Вадима за собой в спальню. Они помогли друг другу выпутаться из сорочек, и Вадим, непривычный к роли наблюдателя, подмял Глеба под себя. Он припал губами к шее графа, удивляясь, что вот здесь проступает щетина отросших за день волос, а вот тут шея такая же белая и нежная, как у женщин – лишь запах другой. Другой, но манящий. Белые плечи, грудь со светлой порослью… Вадиму не доводилось целовать волосатую грудь. Он озадаченно разглядывал ее несколько секунд. Глеб почувствовал замешательство любовника, открыл глаза. В этот момент он словно раздвоился: один Глеб с жадным нетерпением смотрел, что его любовник будет делать дальше, а второй Глеб - сторонний и внимательный наблюдатель, не лишённой юмора, подглядывал за мужчиной, впервые очутившимся в объятиях не женщины. Не так давно Глеб сам был на его месте. Вадим нашёл не волосатое, привлекательное место и обхватил его губами. Глеб закатил глаза и потянулся навстречу влажному рту. Сосок оказался сладким, и Вадим принялся целовать всё без разбору. Волосы под губами ощущались не столь восхитительными, как нежные, бледно-розовые соски, но легкий, пьяняще-мускусный запах белой с голубыми прожилками кожи не давал опомниться и остановиться, и Вадим целовал, целовал, целовал - для собственного удовольствия и ради наслаждения любовника. Он сел Глебу на бедра, чтобы расстегнуть кюлоты. Руки его подрагивали от волнения, путались в петельках, ощущая чужую твердую плоть. Вадиму казалось, что он снова девственник, который трясётся в предвкушении неизведанного еще удовольствия, в преддверии взрослой жизни, в шаге от греха. Только грех на этот раз совершался страшнее и тяжелее, но преступить эту черту хотелось до дурноты. Глеб тяжело дышал и таким же тяжёлым взглядом смотрел, как Вадим боролся с пуговицами. - Давай я, - граф потянул руки, но Вадим оттолкнул их. - Я сам! - отрезал он и стянул с Глеба штаны. И охнул. Вадим знал, что у Глеба в штанах то же самое, что у него, и ничего другого быть не могло, но увидев воочию то, что всем своим крепким видом демонстрировало, как ласки Вадим даром не прошли, немного опешил. - Хочешь, я всё сделаю первым? – севшим голосом спросил Глеб. Вадим молчал и тяжело сопел. Глеб понял. Он взял его руку и обхватил ею свой член, провел вверх и вниз. - А-ах, - взгляд Глеба затуманился. Вадим тут же впился в его приоткрытые губы, продолжив движения рукой без подсказки. Глеб застонал ему в рот, задвигался под рукой, а Вадим в предвкушении собственного наслаждения, понимая и не понимая чувства любовника, зарычал в ответ. Он сел, чтобы удобнее сделать то, что до этого делал только себе. - Погоди, Вадиша, - Глеб дотянулся до тумбочки, выдвинул ящик, достал флакончик и протянул Вадиму, - розовое масло - сподручнее будет. Вадим с сомнением его взял - он остро реагировал на запахи и не любил их в излишестве, как и дешевые подделки (а редкое и дорогое розовое масло подделывали повсеместно), - понюхал. Масло показалось ему натуральным, пахло ненавязчиво и приятно. Вадим налил себе на руку пару капель и снова положил ладонь на плоть Глеба. Разметавшиеся по подушке кудри, низкие стоны, прерывистый вздох - все кричало о том, что Вадим выбрал верный тон. Когда дыхание Глеба почти восстановилось, Вадим всё еще продолжал ласку. Будь Глеб девушкой, Вадим бы давно нашел усладу между её ног, но сейчас ему оставалось ждать на пределе напряжения, довольно вглядываясь в покрытое негой лицо графа. Глеб сел, вытащил из-под Вадима батистовую сорочку, которая валялась тут же, вытер ему руки и со словами «Сударь, вы сами напросились» повалил его на кровать. Вадим узнал, когда графская рука коснулась его плоти, что испытывал Глеб. Это не было похоже на ласку женщины, не было хуже или лучше - было по-другому. Охочий до всевозможных удовольствий, Вадим понял, что, попробовав однажды, уже не сможет без этой ласки – настолько мучительно-сладкой она была.

***

Утром Глеб обнаружил на письменном столике деньги, которые он положил Вадиму в карман накануне.