Агата. Век XVIII

Вадим проснулся ближе к обеду в прекрасном настроении. Работал сегодня с вечера - в такие дни он спал подольше, потому что вечер, случалось, перетекал в ночь, а иногда - и в утро. Улыбаясь, сладко потянулся и… всё вспомнил. Он закрыл лицо ладонями, надеясь, что это был сон. Ладони нежно благоухали розой. Вадим резко отдернул их, сел на кровати и застонал. Приказал себе успокоиться. Ничего не случилось. Ну ступил он однажды на другой берег удовольствия - не он первый, не он последний. Но тошнотворная мысль, как взбесившаяся лошадь, металась в голове и не находила выхода. Он не взял графских денег, значит, он занимался этим по своему желанию? Если бы взял, кто бы он был? Куртизанка? Падшая… падший… мужчина? Таким и названия-то не существует! Вадим помотал головой. Нет. Нет! Он не продает свое тело за деньги, и он не… не…. Не мужеложец, нашёл он в себе силы выговорить слово. Вадим прошёл в переднюю комнату - он снимал две смежных комнаты наверху таверны, весьма неплохих - подхватил пустой кувшин и спустился вниз за кипятком. На его счастье, никого не застав, налил горячей воды и вернулся. Вадим разделся, и аромат розового масла стал ощущаться сильнее. Пока он брился, еле слышный запах розы, казалось, распространился по всей комнате и пробуждал воспоминания, которые Вадим тщетно гнал от себя. И будто было мало стыда от содеянного, тело откликнулось картинкам в голове, которые благоухали розами, как мольберт - свежими красками. Вместе с возбуждением Вадима обуял ужас, он схватил мыло и принялся остервенело тереть себя, старательно вымывая розовое масло с того места, куда его втирал граф. "Плоть естественно среагировала на тщательную гигиеническую процедуру." Как молитву, повторял он это вслух. Вадим ожесточенно вытерся полотенцем, надел чистую одежду. Вчерашние кальсоны и сорочку стирать немедля. Если потребуется – сжечь! Он с отвращением швырнул вещи на пол. В дверь постучали. - Открыто! – сердито крикнул Вадим. Вошла Марта, хозяйка таверны. - Письмо вам. - Благодарю, - Вадим развернул его. «Ваши таланты покорили меня. Приглашаю Вас снова. Приходите в наш дом сегодня же. В предвкушении жду, когда Ваши руки вновь коснутся флейты и пробудят сладчайшую музыку. Граф Самойлов» Вадим покраснел до корней волос. - От кого это? - поинтересовалась Марта. - От графа, в чьем доме я имел честь недавно играть, - хрипло ответил Вадим. Несмотря на стыд и присутствие Марты, тело радостно отсалютовало в ответ на графские слова, а в голове заиграли звуки ночной серенады для двух флейт. Марта потянула письмо из рук Вадима, но тот шарахнулся от нее, дернув письмо на себя. - Что с тобой, mein Herz? Испугался, точно письмо от любовницы. Вадим перестал дышать. Это всего лишь приглашение на работу. Обычное приглашение. Он отпустил бумагу, и Марта забрала письмо. - Не знала, что ты играешь и на флейте, - удивленно покачала она головой. Вадим пожал плечами, постарался взять себя в руки. - Как этот граф тебя ценит, mein Herz, лично пишет. Чудно, - Марта внимательно посмотрела на Вадима. - Ты покраснел от его похвалы? Экий ты скромный у меня. Вадим подхватил Марту на руки и понёс в спальню. Выхватил письмо из её рук, отшвырнул подальше и стал покрывать её лицо, шею, грудь яростными поцелуями. - Бешеный, что на тебя нашло? - Я соскучился, - Вадим повалил Марту на кровать, расшнуровывая корсет, высвобождая грудь. - День на дворе, таверна открыта – а ну как зайдет кто. - Мы скоро, - жарко выдохнул Вадим в ей самое ухо и обхватил сосок губами, придерживая грудь одной рукой, пока другая пробиралась под юбки. Когда рука достигла цели, Марта с шумом втянула воздух и подалась навстречу. В конце концов, она не одна работает в таверне… - Mein Herz , помоги зашнуровать, - Марта встала перед кроватью, собирая волосы шпильками. Вадим помог затянуть корсет, приподнявшись на кровати, и коротко поцеловал любовницу. Дверь захлопнулась, Вадим повалился на постель: похоть утолил, но радости это не принесло. Он понадеялся, что любовь с женщиной вернет всё на круги своя, сотрет грех из его памяти. Любовь вне брака тоже грех - блуд, но привычный, понятный. Не срамной. Ничего не стёрто. Лишающий воли низкий голос шептал в голове Вадима «Поцелуй меня, Вадиша»… "Может, он колдун?" Запах графской кожи и запах роз преследовали его. И отчего, чёрт возьми, у мужика такая нежная кожа! И руки его на… Вадим зажмурился. Вспоминать было постыдно и упоительно. Рассмеялся. Флейта. Ну каков затейник. Что ни говори, а с графом увлекательно. Вадим дотянулся до письма, валяющегося на полу, и снова перечитал - уже без смущения и страха, разглядывая почерк, рассматривая буквы и наклон. «Тьфу ты! Гимназист какой!» Вадим в сердцах сплюнул и подошел к столику писать ответ. Через час кухаркин сынишка доставил письмо в дом Его Сиятельства графа Самойлова. Через два дня Вадим напился так, что сам на второй этаж взойти не смог. Кое-как Марта с своим сыном доволокли постояльца до постели. Марта сняла с него туфли, раздела, накрыла и вышла, гадая, что приключилось с ее любовником. Бражники в таверне лучше стояли на ногах. Она не видела Вадима мертвецки пьяным с тех пор, как умер его отец.  Жуткое похмелье на утро отвлекало не хуже водки, но к обеду молодой организм взял своё, и причина, по которой Вадим напился, снова дала о себе знать. Ни стыд, ни Бог не помогли: он хотел мужчину. Проклятый граф не выходил из головы! Давеча на параде всадник в розовом камзоле, проезжающий мимо, показался ему Глебом. Другим вечером, пока он пел в доме Апраксиных, обознался опять, приняв запоздавшего гостя за графа, да так, что от волнения слова забыл. Кто не пылал безответной страстью к прелестнице - всякое чувство можно переждать. Однако из-за влечения к мужчине к мукам тела добавились муки разума, и Вадим сам себе был противен за противоестественное чувство, и, кажется, почти ненавидел графа за то, что пробудил в нём желание. Всё проходит, пройдет и это. Надо потерпеть. Потерпеть. Вадим с силой ударил кулаком по стене. Потерпеть…

***

На следующий день после вечера с Вадимом Глеб вернулся с прогулки, насвистывая мелодию, и велел подавать обед. В графской спальне Захар помог барину умыться, снять камзол, жилетку и облачиться в домашние туфли с заячьими помпонами. - Вам письмо, Ваше Сиятельство, - доложил слуга. Граф распечатал и помрачнел. Да, это не барон Строганов, согласный увлечь в пучину порока юного девственника. Глеб, конечно, не был непорочным до встречи с бароном, но в каком-то смысле неискушённым был - мужчин он до их дружбы не знал. Да бог с ним, с музыкантом, мало ли увеселений в Петербурге. «Поеду вечером к актёркам». Следующим днём молодой и здоровый графский организм известил, что актёрок вчера было недостаточно, сегодня снова подавай… да не актёрок, а того самого, с крепким хреном. Глеб разозлился и, чтобы успокоить свою не вовремя разыгравшуюся разборчивость, за обедом налегал на вино. Изрядно навеселе вечером он отправился в джентльменский клуб. Диспуты с передовыми умами Петербурга на тему недавно вышедшего и почти сразу же запрещённого трактата Руссо помогли лучше вина, и Глеб в пылу спора забыл про Вадима. Одни считали идею о демократическом государстве, основанном на принципах народного суверенитета, ересью в лучшем случае, а в худшем - крамолой, другие углядывали за идеями Руссо будущее. Внезапная страсть к музыканту в тот момент казалась вздорной: как мелко страдать из-за нелепых амуров, когда обсуждалась и - возможно - решалась судьба человечества. И всё-таки, когда граф в карете возвращался домой, свежий, ночной воздух с запахами листвы и дождя, полный мечтаний сам по себе, напомнил, от чего Глеб бежал эти дни, и он невесело стукнулся головой о стенку кареты.